— Ну, за знакомство, — сказал он, разливая самогон в гранёные стаканы. — И за ваше дело. Слышал краем уха, за кем приехали. — Он помрачнел, понизил голос. — Ох, не завидую я вам, ребята. Тут у нас после его художеств больше половины посёлков и хуторов каждый день как последний встречает: как смеркается, ставни закрывают. Хотя убивает он как раз днём, да жертвы его как на подбор — отощавшие от голода, низкорослые. Если найдёте этого душегуба, вам народ в ноги поклонится! Наши-то, сотрудники милиции, не спят почти, пытаясь найти этого ирода. В общежитие только за полночь появляются и рано утром опять на поиски. Да всё бестолку.

Он выпил, не дожидаясь нас, и поставил стакан так, что тот стукнул о клеёнку.

— Днём, понимаете? — повторил он с горечью, будто сам себе не верил. — Люди в поле, на базаре, на путях. А он средь бела дня. Поначалу и не знали, что люди гибнут, он же приезжих убивает. Оттого и не поймать: никто за ним не бежит, никто не хватился вовремя.

Мои товарищи молчали. Один вертел в руках стакан, другой смотрел в стену, словно там, в побелке, были написаны ответы.

— А жертвы-то кто такие? — спросил я.

— А такие, что никому до них дела нет, — комендант развёл руками. — Голодный, низкорослый, документов при себе нет. Такого и не хватятся: сегодня он в Гулькевичах, завтра под Кореновской. Милиция по нему бумагу пишет, а пока бумага дойдёт… — Он махнул рукой и потянулся за бутылкой. — Вот вы с ним и разбирайтесь. Вы люди приезжие, у вас глаза не замылены.

За окном совсем стемнело. Во дворе кто-то плеснул водой, звякнуло ведро, и снова стало тихо — той настороженной тишиной, когда даже собаки лают неохотно.

— Ложитесь, — сказал комендант, поднимаясь и забирая пустую посуду. — В шесть я вас разбужу. Лошадей с вечера велел заложить, Гулькевичи далеко, к полудню только доедете. — В дверях он обернулся. — И вот что, ребята. Днём он ходит — это вы запомните. Днём не зевайте.

Дверь закрылась. Панцирные сетки скрипнули под нашими телами, и в этом скрипе, в вое ветра за ставнями, в шорохе сушившегося во дворе белья мне всё слышался один и тот же вопрос: как поймать того, кого никто не боится убивать?

Лошади слава Богу нам не понадобились — нам все-таки выделили пару автомобилей с водителями и старшим агентом Светловым, который при знакомстве попросил звать его просто, по имени, Серафимом. Правда имени своего двадцати пятилетний Светлов немного смущался.

В дороге мы почти не разговаривали, так как если открыть рот, то сразу же он забивался пылью — «Руссо-Балт», идущий со скоростью около пятидесяти километров в час, хоть и имел крышу, но из-за отсутствия стекол продувался насквозь. Водителям было легче всех, так как помимо шлема на них были очки Витебской очковой фабрики, которые использовали летчики-авиаторы. Я представил себя пассажиром Антилопы-Гну.

По обе стороны накатанного шляха до самого горизонта раскинулась кубанская степь. Октябрь выдался на редкость мягким, по-летнему щедрым на тепло, и земля еще не остыла под ласковым, чуть выцветшим солнцем. Воздух дрожал от сухого пряного духа полыни, скошенных трав и терпкого запаха зрелой кукурузы. Побуревшие поля чередовались с золотистыми полосами лесопосадок, а над простором, разрезая нагретый воздух, безмолвно кружили степные ястребы. Пыльный шлейф за нашей машиной тянулся на добрую версту, оседая на рыжей придорожной траве.

Вскоре в мареве показались первые хаты с белеными стенами и соломенными стрехами — мы въезжали в поселок Гулькевичи. Не успели наши автомобили сбавить ход на ухабистой окраинной улочке, как из-за низкого плетня с визгом и гиканьем высыпала ватага ребятишек. Чумазые, выгоревшие до белизны на жарком южном солнце и сплошь босоногие, они ничуть не боялись ревущих диковинок. Задрав вихрастые головы, мальчишки наперегонки бежали за автомобилем, взбивая смуглыми пятками пухлую теплую пыль и восторженно размахивая шапками вслед невиданным само-беглым коляскам.

Миновав одноэтажное кирпичное здание железнодорожной станции, возле которого дремали извозчичьи пролетки и громоздились штабеля мешков с зерном, мы оставили Гулькевичи позади. Шум поселка быстро растаял, сменившись привычным гулом мотора и свистом степного ветра.

Автомобили свернули с наезженного тракта на узкую грунтовку, сбавили ход и вскоре затормозили у пологого склона неглубокой балки, поросшей жестким бурьяном и сухим терновником. Воздух здесь казался неподвижным и тяжелым.

Зрелище сразу настроило на рабочий лад: в нескольких саженях от дороги, у самой кромки пожелтевшего камыша, темнела фигура верхового милиционера, караулившего место происшествия. Чуть поодаль была примята увядшая трава, здесь и было три дня назад обнаружено тело. Милиционер оказался местным, он отвечал за железнодорожную станцию и окрестные поселения. Его предупредили о нашем приезде и приказали оказать помощь.

Я указал на дорогу, которая тянулась в южном направлении:

— Куда ведет эта грунтовка?

Милиционер лениво взглянул вдаль и так же лениво, растягивая слова, ответил:

— На хутор, основанный почти три года назад крестьянами, прибывшими из Черниговской губернии, где у них был населённый пункт с таким же названием. Поселение назвали Машевским «по старой памяти», чтобы не путаться. До хутора рукой подать, тут не больше десяти километров.

Я тут же предложил Светлову проехать вперед и порасспрашивать жителей хутора. Светлов, подумав, согласился с моим предложением и минут через двадцать мы добрались до небольшого селения.

Разговоры с местными поначалу ничего не дали — мужики лишь недоверчиво разводили руками. Однако двое пареньков лет тринадцати, вертевшихся неподалеку и жадно слушавших наши расспросы, робко подошли ближе. Перебивая друг друга, мальчишки поведали, что как раз в день убийства через их хутор сначала поутру в сторону станции прогромыхала подвода с одиноким плюгавеньким мужичком, обратно эта же телега проехала уже после того, как солнце встало в зените. Оба подростка каждый день помогали старому пастуху пасти общественных коров и коз, которые паслись последние осенние недели. Одна из женщин из крайнего дома, расположенного у ухабистой дороги, подтвердила слова малолеток. Она утром кормила кур и тоже видела запряженную рыжей лошадью телегу.

На вопрос проехала ли телега обратно, женщина лишь пожала плечами:

— Нет, не видела, врать не буду. Я же во дворе не буду цельный день вместо пугала стоять.

Посовещавшись, мы решили продолжить свой путь.

Светлов досадливо посетовал:

— Вот же поленились наши товарищи сразу же, как нашли труп, сюда добраться. Столько времени потеряли!

Мы добрались до хутора Соколовский, основанного в 1910 году, — нам наконец удалось собрать хоть какие-то сведения. Местные указали на соседа из хутора Николенки, расположенного на реке Зеленчук — некоего Егора Башкатова.

Мужик этот был приметный: частенько выезжал на своей телеге, запряженной рыжей кобылкой, — якобы на заработки. Поговаривали, пару раз брал с собой жену, и тогда они пропадали из дома на несколько дней. Сам Егор время от времени нанимался батрачить и в своем Зеленчуке, и здесь, в Соколовском. Местные слова дурного о нем не говорили, хотя и считали нелюдимым, этаким волком-одиночкой.

Выяснив, как найти нужную усадьбу, мы направили грузовик к окраине. В хуторе насчитывалось около полусотни дворов, но нужный мы нашли быстро — спасибо соседу, точно указавшему на избу Башкатовых, притаившуюся за покосившейся плетневой изгородью.

Егор оказался во дворе. Услышав рокот моторов, он поднял голову от поленницы. Сперва мужик просто смотрел на подъезжающие автомобили с нескрываемым любопытством, но стоило Светлову, властно дернув дверцу, выбраться из машины, как лицо Башкатова переменилось. Наше появление заставило его потерять душевное равновесие окончательно.

Он засуетился, словно вдруг не зная, куда деть руки. Сначала уронил охапку дров, потом потянулся их поднять, но тут же дернулся, выпрямился и вытер ладони о грязный передник. Взгляд его заметался, как у загнанного зверя: от нас — к воротам, от ворот — к темному зеву открытой двери дома. Егор нервно поправил шапку, хотя погода стояла теплая, и сделал неловкий шаг назад, переминаясь с ноги на ногу. Он еще не пытался бежать, но в каждом его резком, дерганом движении, в бегающих глазах и сжатых побелевших губах читалось то острое, лихорадочное желание раствориться в воздухе, которое выдает человека, знающего за собой тяжкий грех.