Светлов мгновенно уловил перемену в поведении хозяина. Словно охотничий пес, почуявший дичь, Серафим подобрался, коротко хмыкнул и, расстегнув на ходу кобуру, решительно шагнул в калитку:

— Здорово, хозяин! А скажи-ка нам…

Я не дал ему закончить, пойдя ва-банк:

— А ну показывай, куда дел награбленное после убийства женщины, сволочь!

Башкатов дернулся было назад, намереваясь метнуться к спасительным сеням, но подоспевшие с флангов пластуны сработали чисто: в одно мгновение перехватили мужика и слаженно заломили ему руки за спину. Поняв, что ловушка захлопнулась, он обмяк и лишь тоскливо повел затравленным взглядом:

— Какого еще убийства?.. Никого я не убивал, начальники! Наговор это все, крестом клянусь!

Я ухмыльнулся:

— Пойдем-ка, товарищ Светлов, хату для начала осмотрим, а затем и сарай, — не обращая внимания на скулеж арестованного, скомандовал я.

Один из пластунов остался караулить Башкатова во дворе, водитель поспешил к соседям для привлечения их в качестве понятых, а мы поднялись на низкое крыльцо. Не успели взяться за дверное кольцо, как тяжелая дубовая дверь распахнулась настежь, и в проем выскочила растрепанная баба в полинялой ситцевой кофте и темном фартуке — жена Егора.

Лицо ее, багровое от бешенства и страха, перекосило. Она тут же растопырила руки, загородив вход:

— Не пущу! Ироды, антихристы, по какому такому праву⁈ Ступайте вон со двора, пока кочергой хребты не переломала! Грабеж средь бела дня!

Светлов хладнокровно, одним выверенным движением отвел ее руку в сторону и, слегка приобняв за плечо, мягко, но неодолимо оттеснил в сени:

— Угомонись, гражданочка. Уголовный розыск. Мы имеем право на обыск, а сейчас пригласим понятых. Будешь шуметь и кидаться — свяжем рядом с муженьком.

Но баба не унималась. Стоило нам войти в горницу, пахнущую кислой опарой, овечьей шерстью и сыростью, как хозяйка заголосила на весь хутор. Она металась между нами, как наседка, у которой разоряют гнездо: то хватала Серафима за полу френча, то пыталась телом закрыть кованый сундук в красном углу, то вдруг бросалась к печной заслонке, делая вид, будто там доходит чугун со щами.

— Не дамся! Ничего чужого у нас нету! Своим горбом нажито, кровью полито! — визжала она, норовя вцепиться ногтями в планшет Светлова, пока пластун не перехватил ее за локти и не усадил на лавку у окна.

Мы принялись за методичный, придирчивый обыск. Опыт подсказывал, что деревенские тайники редко отличались изощренностью, но требовали терпения.

Начали с сундука. Отодвинув воющую хозяйку, Серафим откинул тяжелую дубовую крышку. Из нутра пахнуло нафталином и сушеной мятой. Мы перебрали все до самого дна: холщовые отрезы, праздничные рубахи с вышивкой, овчинный полушубок. На свет извлекли жестяную банку из-под ландрина с несколькими медными пятаками и николаевским серебряным рублем — явно скудные семейные сбережения, но ничего криминального. Да, в хате был избыток шмоток, и женских и мужских. Но все они были отстираны и следов крови без специального прибора из будущего обнаружить на них было невозможно.

Я тем временем обследовал иконостас: прощупал рушники, заглянул за киоты, постучал рукояткой нагана по доскам перегородки — пусто. Проверили матрасы, набитые шуршащей кукурузной соломой, прощупали перину на широкой деревянной кровати, заглянули в подпечек и даже сунули шомпол в дымоход — только сажу потревожили.

— В хате чисто, — негромко выдохнул Светлов, вытирая рукавом испачканный в мелу лоб. — Пустышка.

Я повернулся к Башкатовой. Та сидела на лавке, тяжело дыша, но в ее припухших глазах вместо прежней паники вдруг блеснуло злорадное, почти торжествующее облегчение. И тут же ее взгляд — всего на долю секунды, машинально — скользнул через маленькое оконце во двор, в сторону глухой стены сарая из самана.

— Рано радуешься, хозяюшка, — усмехнулся я, поправляя кобуру. — Теперь самое время проветриться. Товарищ Светлов, пойдем проверим, чем Егор кобылку кормит. В сарай!

Сарай стоял на отшибе, у самой плетневой ограды, и пах застоявшимся навозом, кизяком и пересохшим сеном. Мы вошли внутрь, и в полумраке, разбавленном лишь узкими полосами света из щелей в саманной стене, разворошили солому, толстым слоем лежавшую на земляном полу.

Под ней почти сразу обнажилась добротно сколоченная деревянная крышка, присыпанная сверху трухой и мышиным пометом. Светлов приподнял ее и откинул в сторону. Вниз вела неглубокая, метра на два ямина, в которой угадывался темный, плотно забитый узел.

— Ну-ка, посвети, — пробормотал Серафим, спускаясь первым и чиркнув спичкой.

Отсвет пламени заплясал по узлам и кулькам с всевозможной одеждой — женскими сарафанами, теплыми вязаными платками, валенками и даже добротной зимней шубой. Рядом стояли холщовые кубышки с деньгами: и новенькие, только-только вошедшие в оборот червонцы, и потемневшие дореформенные серебряные монеты, а всего — килограммов на три весу. Тут же, свернутые в шелковый платок, лежали женские украшения: перстни с каменьями, нитка крупного жемчуга и тонкие золотые сережки. В тряпки была завернута стопка чужих трудовых книжек.

С мыслью, что все это нужно теперь поднять наверх, мы с Светловым и понятыми принялись выносить узелки и мешочки к свету, аккуратно расстилая их на соломе во дворе.

Тут и настал момент, когда баба не выдержала. Она снова завыла, теперь уже по-настоящему — взахлеб, тонким, протяжным, как по покойнику, голосом:

— Беда-то какая!.. Люди добрые, да что же это творится! По миру нас пустили, все под метелочку вынесли, окаянные!

Ее муж, все это время переминавшийся под присмотром пластуна у плетня, побледнел так, что осунувшееся лицо посерело. Он рванулся было к нам, но конвоир удержал его на месте. Егор мелко затряс головой, задергался весь, глаза его блуждали, и он залепетал сдавленным, сорванным голосом:

— Не наше это, ей-богу, не наше! Подбросили, начальники!.. Клянусь! Я человек маленький, батрак, отродясь таких денег в руках не держал!

— Яму тоже подбросили? — холодно поинтересовался Светлов, не отрывая взгляда от завалившегося мешка с платками.

— А это… с давних пор яма-то… — забормотал Егор, судорожно облизывая пересохшие губы. — Я дом купил, видно прежний хозяин ее вырыл. Я в ней картошку хранил! — Он осекся, сообразив, что говорит не то, и уже тише, почти шепотом, добавил: — Ну, а вещи… Да мало ли кто придет да спрячет. Соседи завсегда могут. У нас хутор вольный, кто ни поедет…

— Кто приедет, тот и спрячет, — задумчиво повторил я, беря в руки шелковый платок с перстнями. — А кобылку твою, значит, тоже соседи на заработки погоняют?

Баба заголосила пуще прежнего, а Башкатов вдруг осекся на полуслове, будто его захлестнуло возжей, и только испуганно хлопал глазами, переступая босыми ногами по затоптанной траве.

Светлов постоял немного, глядя на расстеленные по соломе узлы, потом расправил плечи и с явным удовольствием произнес:

— Ну что ж, дело сделано. Везите этого душегуба с его бабой в Екатеринодар, да ценности не растеряйте — все по описи, под расписку. А я телегу с рыжей кобылкой сам доставлю, улика все-таки, без нее в деле никак. — Он взглянул на заходящее солнце, прикинул что-то в уме и вздохнул: — Правда, добираться нам с ней пару суток, дорога — одно мучение, ну да куда деваться! Не бросать же скотину на произвол судьбы. Мне бы только до темноты до тракта выбраться, а там, глядишь, и обоз попутный подтянется.

Он подошел к кобылке, потрепал ее по теплой шее и привычно, по-хозяйски, проверил упряжь и взялся запрягать.

— Ну, чего встали? — обернулся он к конвою. — Утро вечера мудреней, а дорога — она ждать не будет. С богом!

В отделении наше возвращение вызвало фурор. Не успели пара автомобилей «Руссо-Балт» остановиться у крыльца, как из распахнутых дверей повалил народ — писари в нарукавниках, дежурный с повязкой, кто-то из молодых агентов, привлеченный шумом. Все сбегались посмотреть.