Николаев поднялся из-за стола, прошёлся вдоль карты города и остановился напротив Петрова.

— Петров, ну какой из тебя крестьянин? — сказал он почти с сожалением. — Даже если мы, как ты предлагаешь, тебе бороду с усами наклеим, всё равно на твоём лице гимназия вместе с институтом написаны. А крестьяне хорошо если читать умеют. Нет, покупателем будет Матюшин. Да и руки у него трудовые, мозолистые. Вот ему бородёнку пожиже и приклеим. А ты со стороны за напарником своим присмотришь.

Я украдкой взглянул на свои руки. Пальцы длинные, ногти ровные, без единой заусеницы. На рынке такой рукой и за товар браться не станут — сразу видно: не тот человек лошадь пришёл смотреть. Николаев был прав, и это раздражало куда больше, чем следовало бы.

Начальник заметил, что хотя Петров не стал спорить, но что-то в его лице дрогнуло — то ли обида, то ли сомнение.

— Товарищ Николаев, — начал я, — я не о том, что мне приманкой быть приятнее. Я о том, что Матюшину нельзя одному идти.

— Это почему же? — Николаев прищурился.

— Потому что он не сможет торговаться до конца. Настоящий крестьянин при виде лошади за два часа с ценой не определится: он её в зубы посмотрит, ноги ощупает, а потом ещё раз десять уйдёт и вернётся. А если Матюшин даст согласие купить сразу — убийца почует подвох.

Матюшин сзади хмыкнул, но спорить не стал. Похоже, он не до конца решил, что ему больше не по душе: роль приманки или то, что о нём так рассуждает вчерашний студент.

Николаев помолчал, потом сказал:

— Голова у тебя, Петров, работает. Ладно. Матюшин торгуется медленно, не спеша, а ты отрабатываешь «покупателя со стороны»: стоишь у прилавка с овсом, слушаешь, запоминаешь, кто на тебя смотрит. И если Матюшина начнут выводить со двора — идёшь следом, но в дело не лезешь до подхода наших людей.

— Есть.

Затем Николаев повернулся к Арсению:

— А ты, стажёр с месячным стажем, переходишь под начало Петрова. Он хоть и второй день в розыске, но сумел себя проявить. Плюс ко всему он самый грамотный в Управлении — глядишь, всеми нами вскорости начнёт командовать.

По кабинету прокатился короткий смешок. Кто-то переглянулся, кто-то отвернулся к окну. Николаев не прервал смеха, дал ему пройти и только потом продолжил:

— У меня самого было всего два класса казённой школы, пока два года назад не окончил после обучения в течение трёх месяцев в Партийной школе Первой ступени девятимесячную Партийную школу Второй ступени. Так что образование я уважаю, но и на слово не верю. И ещё: стреляет Петров, как я слышал, лучше всех наших сотрудников вместе взятых.

Я почувствовал, что краснею, и это было хуже всего. Не от похвалы — от того, что о ней говорили вслух, при товарищах.

— Я вышел в наркомат с прошением выделить нам в Управление должность инструктора по стрелковой и физической подготовке с совмещением, — Николаев постучал пальцем по лежащей на столе бумаге. — Как только утвердят, Степан Петров будет вас обучать теми методами, как и его самого ранее обучил отец, погибший Герой Гражданской войны. Считай, товарищ Петров, что тебе почти в два раза твой оклад увеличат. Я думаю, почти сто рублей будешь получать!

Я довольно кивнул:

— Благодарю, товарищ Николаев. А то мне ещё двоих сестрёнок во что-то переодеть нужно. Зима на носу, а они ходят как нищенки.

Про себя же я подумал, что сто рублей — это не только пальто для Октябрины и Эрики. Это ещё и возможность улучшить условия проживания, возможность уйти из коммуналки на Большой Садовой, где соседи по очереди выясняют, кто из них оставил на кухне грязную кружку. Но об этом вслух я говорить не стал: Николаев мог подумать, что я наглею.

Я невольно потрогал выданный мне служебный знак, называемый «муровское око». Выполнен он в виде красного треугольника, внутри которого есть голубой треугольник. Снизу — серп и молот, а по центру — глаз. Носить его полагается с тыльной стороны лацкана пиджака, то есть знаком наружу не выставляться. Когда выдали, я подумал: странно прятать то, чем гордишься. Теперь, потрогав холодный металл через ткань, понял: не прячут — держат при себе. Ближе, чем к сердцу, служебного знака не положишь. Сверху на лацкан я как и все прикрепил знак прикрытия — изображение собаки охотничьего общества, поэтому сыщиков в уголовной среде и называли «легавыми». К слову говоря, «мусор» пошло от от «Московский уголовный сыск», а «менты» пришло из Польши, где ментиками называли полицейские плащи.

— Если вы этого душегуба найдёте, — Николаев поднял руку, и в кабинете сразу стало тихо, — то я даю вот здесь своё слово, что все причастные будут премированы отрезами драпа в зависимости от количества имеющегося в ваших семьях детей. А заодно по размерам подберём валенки с резиновыми калошами.

Присутствующие на совещании сотрудники нашей бригады «загудели», восхищаясь размером возможных «ништяков».

— Иван Николаевич, так это что же, — подал голос кто-то с дальнего конца стола, — на четверых ребят четыре отреза выйдет?

— На четверых ребят четыре и выйдет, — подтвердил Николаев. — Я слово сказал, а значит его назад не возьму.

— А валенки с калошами только на детей, или нам, сотрудникам тоже обломится получить?

— На всех причастных и их детей, — отрезал он. — И хватит гудеть. У меня не лавка, а кабинет.

Гул стих, но не исчез — ушёл в переглядывания и в тихие, злые от радости смешки. Я же поймал себя на совсем уж недостойной мысли: у меня в семье двое. Два отреза драпа. На Эрику и Октябрину как раз хватит на зиму, а если ещё и Матюшин, не имеющий детей, войдет в положение — то, глядишь, и на третье пальто для мамы.

Матюшин, стоя у двери, тихо сказал мне:

— Слыхал? Двое у тебя. Значит, два отреза.

— Слыхал.

— А у меня сестра в деревне. Ей наверное ничего не полагается.

— Скажешь Николаеву — он и на сестру посчитает, — ответил я, сожалея с обломом третьего пальто. — Он из тех, кто на бумаге строг, а в деле считает по-божески.

Матюшин посмотрел на меня с сомнением, но спорить не стал. Прежде чем выйти, он всё же обернулся:

— Степан.

— Что?

— Ты про лошадь правильно сказал. Что торговаться надо медленно. — Он помолчал. — Я в деревне косил, а покупал только однажды — корову. Так я тогда два дня ходил и сено у хозяина пробовал.

— Вот и здесь так же. Только сено не пробуй — отравишься.

Матюшин коротко рассмеялся и вышел. Впервые за два дня нашей совместной службы он смеялся не надо мной — а вместе.

Я решил не терять времени даром и предупредив начальство, решил пробежаться по адресам барыг, взяв с собой своего напарника.

Панов догнал нас на крыльце и пошёл рядом, не глядя в мою сторону.

— Ты заметил, что он тебя выделил? — спросил он тихо.

— Заметил.

— И что похвалил при всех — тоже заметил?

Я молчал. Панов подождал ответа, потом сказал, уже совсем другим голосом:

— Я тоже считаю, что с такими способностями ты далеко пойдешь. Но прошу не считай себя бессмертным, не геройствуй.

— Я понимаю, Алексей Петрович.

— Понимает он! И вот что, Петров. Если в этой истории с рынком что-то пойдёт не так — не геройствуй. У тебя две сестры, и о них кроме матери позаботиться будет некому. Ты не имеешь права на пулю. Да и сейчас вы оба не особо геройствуйте на Сухаревке. У тебя, Арсений, я знаю, есть сестра, о которой нужно заботиться, так вот, несмотря на молодость твоего напарника, слушай его как меня, иначе можешь оттуда и не вернуться.

Напарник согласно буркнул, я же ничего не ответил, потому что ответить честно значило бы признать, что он прав. Кивнув, я прибавил ходу и Матюшин был вынужден также шевелиться, дабы не отстать, а Панов вернулся в здание.

Если бы я не знал точных адресов скупщиков, то я бы и сам в первую очередь проверил Сухаревский рынок. «Сухаревка» был главным рынком страны по объёму нелегального оборота. После закрытия в 1925 году (и окончательного сноса в 1930-е) сбыт перетечёт на Смоленский рынок у Бородинского моста, Тишинский и Птичий рынок. Торговцы Сухаревки («сухаревцы») служили классическими скупщиками-оптовиками: вещь от вора шла через два-три рукопожатия и уже как «старьё» продавалась в комиссионных лавках. В 1920-е через частных скупщиков шёл огромный поток вещей из разорённых усадеб, монастырей, квартир эмигрантов. Здесь особенно ценным стал не «скупщик», а сбытчик-эксперт: посредники, оценивавшие иконы и ювелирку и переправлявшие их за границу через контрабандные каналы (в том числе через «Торгсин» и валютные операции). Старая Сухаревка существовала вокруг Сухаревой башни до середины 1920-х; формально ликвидирована постановлением Моссовета от 13 декабря 1920 года, но торговля возобновилась уже через пару месяцев.