Я остановился на секунду, чтобы перевести дух. Нет, не подумайте — тело у меня было молодое, дышалось вольно. Немного кружилась голова. Я прожил долгую жизнь и знал твёрдо: в этом здании, в двадцать втором, у меня не было ни одного знакомого лица, ни одной строки в документах, ни одной причины там находиться. Был только я сам — мой опыт, сложенный в чужие девятнадцать лет, как шуба в детский чемодан.

Милиционер оглядел меня с головы до ног.

— Куда?

— По личному делу. Насчёт службы.

Он даже не шевельнулся.

— Набору нет.

— А кто набор ведёт? — спросил я спокойно, тем самым голосом, каким тридцать лет спрашивал у подчинённых, почему дело не раскрыто.

Милиционер моргнул. Что-то в интонации его сбило.

— Пиши заявление в канцелярию. Второй этаж, — наконец буркнул он и посторонился.

В коридоре пахло табаком, керосином, мокрой шерстью и бумажной пылью. Пол был крашеный, с вытертой до досок дорожкой. Мимо прошёл человек в кожанке, на ходу листая папку; другой, в пенсне и нарукавниках, тащил связку дел, перевязанных суровой ниткой. Никто на меня не оглянулся — и это было хорошо. В моё время в коридоре управления постороннего замечали за десять шагов.

За столом сидел заведующий канцелярией — сухонький, лет пятидесяти, в жилете поверх косоворотки, с чернильницей-непроливашкой и стопкой бланков.

— Слушаю.

— Насчёт службы в уголовном розыске.

Он поднял на меня глаза и смерил взглядом, который я слишком хорошо знал.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать.

— Девятнадцать, — повторил он с удовольствием человека, которому не впервой объяснять очевидное. — Образование?

Я замялся на секунду. Вот тут и начиналось.

— Среднее. В данное время учусь на втором курсе МГУ.

— Документы?

— С собой нет.

Он аккуратно положил ручку и откинулся в кресле.

— Молодой человек. Здесь вам не биржа труда. Заявление я приму — это мой долг. Но чтобы взять вас на службу, мне надобно: метрику, сведения об образовании или службе в Красной армии, справку о том, из каких вы, и характеристику от организации. А без этого всё, что вы напишете, — бумага. — Он помолчал. — И ещё. С нынешнего года принимают с испытанием, а срок его определяет начальник, каждому в свой черёд. То есть и начальник должен знать, зачем ему с вами возиться.

Я слушал, а про себя считал. Всё верно. Я знал эти правила лучше него — только в моём варианте они были не в силе, а в архиве.

— Позвольте мне один способ, — сказал я. — Не по бумагам. По работе.

— Как это?

— Дайте дело. Любое нераскрытое. Я посмотрю и скажу вам, что в нём не так. А документы я принесу завтра.

Заведующий усмехнулся — не зло, скорее устало.

— Все так говорят.

— Тогда отчего вы не дали ни одному?

Он долго смотрел на меня, потом встал.

— Сидите. — И вышел.

Его не было минут двадцать. Я сидел на скрипучем стуле и старался не смотреть на стопку дел под стеклом у стены, но смотрел — как голодный на хлеб. Знакомые обложки. Известные формуляры. Целая пачка «висяков», которые в моей памяти давно закрыты — только не мной и не в этих стенах.

Наконец дверь открылась, и он вернулся не один.

Вошёл мужчина лет тридцати пяти, крепкий, широкий в плечах, с квадратной челюстью и внимательными глазами навыкате. Шинель с отложным воротом, ремень с наганом, за поясом — портфель. Он поставил его на стол и, не сев, спросил:

— Кто таков?

— Говорю сразу: бумаг у меня с собой нет, — ответил я. — Но они есть, завтра предоставлю. Мне нужна работа.

— Работу вам не дам, — сказал он ровно. — Могу дать это. — Он раскрыл портфель и выложил на стол тонкую папку. — Это не экзамен. Мне интересно, что вы из этого увидите.

Я открыл. Дело о краже из магазина московской чаеторговой конторы. Ночь, взломан замок на задней двери, вскрыта конторка, вынесены деньги — восемьдесят червонных рублей и тридцать один серебром. Все свидетели — дворник, лавочник с другого угла, сторож. Протокол осмотра на трёх листах. Фото с места нет. Отпечатки — не брали. И, что было важнее всего, — на уголке внутреннего конверта, куда ссыпали «вещественное», мелом чья-то рука вывела: «след оставлен, дактилоскопия не произведена за неимением пластинок».

Я перечитал опись трижды, и во мне что-то щёлкнуло.

— Замок, — сказал я.

— Замок.

— Английский, накладной, двойной. Судя по описанию — тот самый, с сувальдными рычажками. — Я поднял глаза. — Вы его как вскрывали?

Он не ответил.

— В протоколе написано: «замок найден отпертым, повреждений не имеет». Этого не бывает. Такой замок не открывают подбором, если нет навыка. А если вскрывают — след остаётся либо на личине, либо на рычагах. И тогда его не надо ломать, его надо описать. — Я ткнул пальцем в лист. — У вас в описи замок идёт одной строкой: «замок дверной — 1». А там, скорее всего, на внутренней стороне личины надпилены следы, и по ним видно, в какую сторону ходили. Такие замки в Москве открывает не всяк.

Мужчина медленно опустился на стул и впервые посмотрел на меня иначе.

— Продолжай.

— Восемьдесят червонных рублей, — продолжил я, не давая себе разогнаться. — Это очень много для одного вечера. Их надо было куда-то деть быстро. В этом же протоколе: «след на подоконнике, грязь, сажа». Сажа. Из чайной лавки через двор труба. — Я закрыл папку. — Ваш вор не уходил через дверь. Он уходил через двор и вдоль стены, где кто-то ставил трубу. И если вы найдёте этого трубочиста — не его, а того, кто у него жил в подвале, — вы будете себе смеяться, как всё просто.

Он долго молчал.

— А если он не там.

— Тогда он в ломбарде на Никитской.

Сказал — и в ту же секунду понял, что сказал.

Про Никитскую я знал твёрдо. Это место я помнил так, будто там был вчера. Только вот «вчера» было для меня не в двадцать втором году. А объяснить, откуда я это знаю, я не мог бы ни ему, ни себе.

Мужчина встал, подошёл к окну, потом обернулся.

— Знаете, что я думаю?

— Догадываюсь.

— Что вы имели опыт работы. Или что вам всё это рассказали. Кто-то из наших.

— Нет, — сказал я честно. — Я здесь впервые.

Он постучал пальцем по папке.

— Тогда объясните про Никитскую. Не «я так думаю». Объясните.

Я объяснил — но не тем, что знал, а тем, что мог вывести. Что брать такие суммы и тащить их за пределы города бессмысленно: в Москве ломбарды и скупки — единственный рынок, где деньги или вещи можно обернуть в ту же ночь. Что закладчик придёт не туда, куда его ждут. Что он придёт туда, где меньше удивляются. Всё это было правдой. И всё это было неправдой: я не выводил — я помнил. Я увлекался историей МУРа и изучал все дела, которые были расследованы в нем с самой революции, когда МУРом руководил Трепалов.

Он слушал и кивал, и на каком-то слове я вдруг ощутил, как холодно стало под ложечкой.

Вот оно. В руках у меня — весь двадцать первый век. Я могу назвать фамилию преступника, который ещё не совершил преступления, могу предупредить то, что случится через год, могу спасти человека, который пока жив и здоров и потому мне ни за что не поверит. И всё это будет выглядеть либо как чудо, либо как безумие, либо — что хуже всего — как чужая осведомлённость. А в двадцать втором году за третье не спрашивали, откуда знаешь. Спрашивали, от кого.

Я знал, как это делается. Я сам так делал. Двадцать лет в МУРе я учил людей: если сотрудник знает больше, чем может объяснить, — копай под него, а не под преступника.

Мужчина закрыл папку и протянул её мне.

— Возьмите. Сутки вам. Проверьте. — Он помолчал. — И заодно подумайте, что скажете завтра, принеся свои документы, когда я спрошу, откуда вам пришло на ум про Никитскую.

— А если я не скажу?

— Тогда скажу я, — ответил он спокойно. — И это вам не понравится.

Он вышел. Заведующий канцелярией посмотрел на меня, на папку в моих руках и вздохнул:

— И зачем я вас только слушал.

Папка у меня. Сутки. И в ней — то, чего я не могу объяснить, не соврав, и не могу не объяснять.