Дзержинский помолчал, будто припоминая что-то, и вдруг заговорил о Леньке Пантелееве.

— Вы, товарищ Петров, толкуете об обучении кадров, а я припомнил правоту вашу слов. В июле прошлого года девятнадцатилетнего Пантелеева приняли следователем в военно-контрольную часть дорожно-транспортной ЧК объединенных Северо-Западных железных дорог. В октябре он уже агент-контролер тамошней комиссии в Пскове. Мальчишка, а туда же — со своими амбициями.

Он поднес стакан к губам, но пить не стал.

— Служил он в ВЧК с гонором, взглядов держался самых левых, как и положено юнцу, а новую экономическую политику встречал в штыки. Сейчас это не приветствуется: курс-то в правительстве сменился, к частному предпринимательству отношение иное, а он все по старым меркам мерил. Кончилось тем, что в январе этого года Пантелеева из органов ГПУ уволили.

Сталин негромко хмыкнул, не отрывая взгляда от стакана.

— Уволили, — продолжил Дзержинский, — а он в Петрограде обосновался и собрал шайку. Туда вошли Леонид Басс, сослуживец его по псковской ЧК, Варшулевич, при гражданской бывший комиссаром батальона, член РКП(б) Гавриков, а с ними и уголовники тертые: Александр Рейнтоп, по кличке Сашка-Пан, и Михаил Лисенков, Мишка-Корявый.

— И что же эта публика? — поинтересовался Николаев, подавшись вперед.

— Разбои, товарищ Николаев. Ряд налетов по Петрограду и окрестностям. Причем, должен признать, работали они с выдумкой: готовились обстоятельно, все ходы просчитывали, да еще и с театральностью, с бравадой. Бывало, войдут в контору — и представление устроят, как в цирке. — Дзержинский поморщился. — А вот оружие применяли редко. До поры до времени.

Он поставил стакан и опустил ладонь на сукно стола, и в голосе впервые прозвучала сдержанная злость.

— Четвертого сентября Пантелеева взяли. После перестрелки в обувном магазине «Кожтреста». В той перестрелке погиб начальник третьего отделения петроградской милиции Павел Барзай — человек, который полгода за ним охотился. Полгода, товарищи!

В кабинете стало тихо. Сталин поднял голову и произнес с расстановкой, ни к кому в отдельности не обращаясь:

— Вот вам и девятнадцать лет, и социально-близкий. — Он перевел взгляд на меня. — Теперь Леньку ждет суд. И это, пожалуй, самый поучительный урок из всех, что вы, товарищ Петров, нам сегодня преподнесли. Я умею признавать свои ошибки. Честно говоря, я крайне подозрительно относился к нашим военспецам, которыми окружил себя товарищ Троцкий.

Я добавил:

— Если в милицию нужно привлекать для передачи своего опыта бывших сыскарей, то и в ЧеКа следует привлекать бывших жандармов и бывших военных контрразведчиков. Конечно же только тех, кто не поднимал оружие против советской власти в гражданскую. Или раскаялся и готов помогать советской власти за прощение своих грехов.

Сталин задумчиво произнес:

— Товарищ Петров, как вы смотрите на то, чтобы стать членом Партии? Нам такие товарищи вот как нужны!

Предложение Сталина пришлось как нельзя кстати: без членства в партии карьеры не сделать. Я вскочил со стула:

— Товарищ Сталин! Членство в партии — это моя мечта. Только я ждал случая сперва себя проявить, прежде чем подавать заявление. Не по расчету хотелось вступить, а с чем-то за душой, делом доказать свое право на членство в Партии.

— А вы, я гляжу, романтик, — усмехнулся Дзержинский и поставил стакан в подстаканник. — Между тем резон у вас, товарищ Петров, верный. В партию по разнарядке приходят и уходят; приходят те, кому есть что защищать. По этому вашему неординарному мышлению, товарищ Петров, вы уже доказали товарищам, что место в уголовном розыске занимаете не зря. Дел в Угоро вы наворочали столько, что иные за годы не распутали бы.

— Могу добавить, что и рекомендации дадим, — Сталин поставил стакан и чуть повернулся в мою сторону, словно сразу переводил разговор в практическую плоскость. — Мы с товарищем Дзержинским предоставим вам рекомендации. Через шесть месяцев обязательного кандидатского стажа вы сможете стать полноценным членом РКП(б). Разумеется, если за эти полгода не наломаете дров.

— Постараюсь, товарищ Сталин.

Я смотрел на будущего вождя и чувствовал, как крамольная мысль поднимается откуда-то из глубины: мне нужно до начала Второго Всесоюзного съезда Советов ликвидировать Ленина, пока тот не наломал дров со своей идеей федеративного союза равноправных республик, сохраняющих суверенные права и право свободного выхода из общего государства. Дать Сталину провести его план автономизации. Одна пуля — и не будет ни этого «права выхода», ни той мины, что заложена под целостность страны.

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть, и заставил себя думать о другом. Меня же не в Политбюро пригласили разбираться с национальным вопросом; с меня довольно и того, что я вижу собственными глазами: до съезда остался год с небольшим, и судьбу будущего государства здесь, в этом кабинете, никто вслух не будет обсуждать. Я — не тот, кто решает такие вопросы.

Дзержинский, будто почувствовав что-то, сменил тему и постучал карандашом по столу:

— Товарищ Петров, вы, как я знаю, помимо гимназии еще и Институт научной философии закончили, три иностранных языка знаете.

— Как и вы, товарищ нарком, — отозвался я, — только вместо польского я английский освоил.

Дзержинский удивленно потеребил бородку и прищурился:

— Вот как! А откуда же вы об этом знаете?

«Прокололся», — мелькнуло в голове. Я мысленно прикусил язык, но тут же вывернулся:

— Кто-то в университете проговорился, а я запомнил. У меня память хорошая.

— Хорошая, — задумчиво согласился Дзержинский, и в глазах у него мелькнуло что-то такое, отчего у меня по спине пробежал холодок. — Ну, а раз вы человек образованный, в нашей системе не так давно и видите все незашоренным взглядом, скажите: что еще требуется для эффективности работы органов внутренних дел?

Сталин откинулся на спинку стула и сцепил пальцы на животе, приготовившись слушать. Николаев подобрался и замер.

— Сначала о недостатках, — заговорил я. — Главный — хронический некомплект и текучесть кадров. Низкое жалованье, задержки денежного довольствия, тяжелые бытовые условия — люди увольняются, а оставшиеся тянут лямку за троих. Решите вопрос с профессиональным обучением — поднимете эффективность. Но без достойной оплаты, которая закроет бытовые нужды сотрудника, сохранится большая вероятность коррупции и участия в криминале самих работников милиции. Московский уголовный розыск необходимо вернуть с состав московской милиции для упрощения взаимодействия. Вообще, все подразделения внутренних дел должны находиться в одной системе, подчиняясь по вертикали, не должно быть горизонтальных связей.

— Что-то вы, товарищ, нелицеприятно говорите о своих товарищах по службе, — заметил Сталин, не открывая глаз.

— О службе, товарищ Сталин, а не о товарищах, — твердо ответил я. — Голодный человек с оружием опасен.

— Продолжайте, — коротко бросил Дзержинский и пододвинул к себе листок.

— Слабое материальное обеспечение. Милиция передана на местный бюджет, а он и без того в остром дефиците: не хватает обмундирования, оружия, боеприпасов. Из бюджета страны — на армию, на милицию, на госбезопасность — должны выделяться отдельные статьи расходов.

— Отдельные статьи, — эхом повторил Сталин и сделал пометку у себя в блокноте. — Мне это нравится больше, чем ваша идиллия с жалованьем.

— Далее: запрет на прием в милицию бывших служащих полиции и жандармерии как «классово чуждых» — вреден. Это лишает систему ценных специалистов, особенно в уголовном розыске.

Дзержинский поднял голову:

— Вот тут у нас с вами, товарищ Петров, и случилась та самая проблема, о которой вы уже слышали. Иосиф Виссарионович считает, что в органах должны служить свои, проверенные.

Сталин лениво повернул голову:

— Я считаю, что полицейский — это человек, который всю жизнь ловил наших товарищей, а сегодня пришел служить нам, потому что иначе не прокормится. Сегодня он ловит бандита, а завтра вспомнит, кто он есть.