— А по-моему, — не сдался я, — важен не тот, кто кем был, а тот, кто что умеет. Специалист по сыску — сокровище, а мы разбрасываемся им из подозрительности.

— Сокровище, — усмехнулся Сталин. — Не торопитесь, товарищ Петров. Сокровище тоже проверять надо.

— Отсутствие единого нормативного регулирования и самостоятельность местных властей ведут к несогласованности и произволу на местах, — продолжил я. — С введением НЭПа резко подскочили имущественные и экономические преступления: квартирные и карманные кражи, самогоноварение, разбои, проституция. Милиция перегружена, она не успевает. Срочно нужно увеличить ее ряды за счет демобилизованных опытных бойцов Красной Армии, которые после Гражданской из-за безработицы и голода сами могут влиться в криминальный мир. И еще: имеют место взяточничество, незаконные обыски, избиения арестованных, пьянство при исполнении.

Сталин хмыкнул:

— Вы прямо сводку неудобных фактов составили.

— Так вы и спросили, Иосиф Виссарионович, — ответил я и осекся, поняв, что перешел возможную черту фамильярности.

Дзержинский запросил еще чаю для всех. Принесли — опять в серебряных подстаканниках, с паром, и нарком подвинул мне стакан:

— Допустим, это все — болезни. Какой комплекс мер вы, Степан Федорович, готовы предложить? Не стесняйтесь, ваш ход мыслей мне нравится.

Он положил перед собой чистый листок, взял карандаш и приготовился записывать.

— Первое: стабилизировать финансирование. Вернуть милицию на общегосударственный бюджет — ради стабильного снабжения и достойной оплаты. Второе: создать систему профессиональной подготовки — восстановить и расширить сеть курсов и школ для младшего и среднего командного состава, а со временем открыть академию внутренних дел и академию госбезопасности для обучения высшего состава.

— Академии, — Дзержинский быстро записал, подчеркнул и поднял глаза. — Ну, ну.

— Третье: пересмотреть кадровую политику, отменить идеологические ограничения при приеме, чтобы привлечь опытных специалистов, а «чистки» проводить взвешенно — по профессиональным, а не только по политическим критериям. Четвертое: упорядочить управление — укрепить вертикаль, ввести единые правовые нормы и регламенты, чтобы снизить произвол на местах. Пятое, и это главное: за следственными действиями должен быть пристальный контроль прокуратуры — не нарушение законности, а ее торжество. И независимые от наркомов службы собственной безопасности, подчиненные напрямую Центральному Комитету партии, чтобы выявлять злоупотребления вплоть до наркома и его заместителей.

Сталин выпрямился:

— Это как же понимать? Служба, которая выше наркома? Вы, товарищ Петров, не замахнулись ли слишком высоко?

— Товарищ Сталин, если бы замахнулся высоко, сказал бы, что такая служба должна быть выше членов ЦэКа, — ответил я, и в кабинете стало тихо. — А я говорю о законности. Кто-то ведь должен проверять и нас. Иначе мы через пять лет будем бояться друг друга больше, чем бандитов. В местах заключения надзор тот же: прокуратура и служба безопасности, а любая жалоба подследственного — проверяться до конца, а не подшиваться в дело для порядка.

— Дальше, — негромко, с расстановкой сказал Сталин, и я не понял, приказ это или угроза.

— Выбивание признаний должно быть искоренено. Пытки — только в случае стопроцентной уверенности в виновности, и только для получения сведений о подельниках и тайниках с награбленным или шпионским снаряжением. Никак не для выбивания признания — вину доказывают уликами и показаниями свидетелей. Я боюсь, что сейчас, когда жизнь нормализуется, многие сочтут самым легким путем сделать карьеру — получить чужую жилплощадь или должность — с помощью доносов. Органы госбезопасности скоро завалят доносами на соседей по коммуналке и на руководящих работников, в том числе партийных. И в партии окажутся хамелеоны, готовые доносом поправить паек. А следователи получат возможность делать карьеру и получать награды фальсификацией дел с выбиванием признаний. Даже твердый партиец, прошедший революцию и Гражданскую, сломается на допросах, если его будут пытать, требуя признаться в несуществующих преступлениях, — особенно если пригрозят отправить в соседнюю камеру его мать, жену, сына.

Дзержинский перестал писать. Медленно положил карандаш и произнес, глядя на меня в упор:

— Вот с этого места, товарищ Петров, поподробнее. Что вы знаете о наших методах допроса?

— Ровно то, что о них говорят в коридорах и на кухнях, товарищ нарком, — отозвался я. — А говорят так, что вы, вероятно, и сами знаете, а я только повторяю.

— Повторяете, — сказал Дзержинский и вдруг улыбнулся одними губами, без тепла. — Из-за вашей прямоты я вас внимательно слушаю. Продолжайте.

— Шестое: решить проблему кадров через социальные лифты — активнее выдвигать на руководящие должности рабочих и крестьян, предварительно дав им образование. Седьмое: адаптировать задачи к мирным условиям — переориентировать милицию с чрезвычайных задач военного времени на повседневную охрану порядка, профилактику и расследование обычных уголовных дел. Восьмое: изменить отношение к уголовному миру в корне. Уголовники не станут на путь исправления, разве что в редчайших случаях. За преступления против личности — изнасилование, обычный мордобой — только реальный срок, никаких штрафов за сознательное избиение граждан. Ввести расстрельную статью за приверженность воровским традициям: кто называет себя жиганом, Вором в законе, блатным — подлежит физическому уничтожению, ибо организованная преступность станет камнем на пути борьбы с криминалом.

Сталин медленно пожевал губами:

— Вот это — сурово. Даже для меня.

— А мне кажется, товарищ Петров, вы тут мешаете две вещи, — вмешался Дзержинский. — Традицию — и человека, который ее держит. Традицию уничтожают не расстрелом, а тем, что ей нечего дать: ни авторитета, ни выгоды, ни страха.

— Согласен, — сказал я, — но и оставлять ее без жесткого отношения не дело.

— Продолжайте. Это был не последний пункт.

— Последний, девятый. Законодательно закрепить, как в Соединенных Штатах, право народа защищать себя от криминала оружием: разрешить продажу гражданам после доскональной проверки их в отделении милиции. Это принесет деньги в казну и уменьшит число нападений — бандиты будут знать, что в любую минуту могут нарваться на выстрел. Умирать они не так уж и стремятся. Далее — разрешить сотрудникам правоохранительных органов стрелять на поражение при попытке вооруженного сопротивления. За покушение на жизнь сотрудника должно быть одно наказание — расстрел, даже если угрожали ножом или кистенем. Бандиты должны бояться убивать милиционеров, а тем более красноармейцев и сотрудников госбезопасности.

Сталин недоверчиво хмыкнул, и усы у него дернулись:

— А вы не боитесь, товарищ Петров, вооружать массы? Сегодня у них револьвер, а завтра — винтовка.

Я пожал плечами:

— Разве Советская власть должна бояться свой народ, которому она предоставила свободу? Если же она боится своего народа, то народная ли тогда это власть?

Дзержинский откинулся на спинку стула и долго смотрел на меня.

— Да, товарищ Петров, — произнес он наконец, — вы либо очень смелый, либо очень неосторожный. Надеюсь, что можно списать на юношеский максимализм. Интересным у нас получилось общение, правда, Коба?

Сталин кивнул и ухмыльнулся в свои усы:

— А насчет рекомендаций не беспокойтесь, мы сегодня же передадим их в вашу партийную ячейку. До свидания, товарищи!

Попрощавшись, мы с моим начальником вышли. А я гадал, как мою речь восприняла эта парочка. Ответственности за свои слова я не опасался, я уже прожил одну жизнь и смерть не казалась мне кошмаром. Глядишь в случае чего опять в кого-нибудь вселюсь.

Когда сотрудники МУУРа ушли, Дзержинский закурил папиросу и протянул вторую Сталину.

— Ну и как тебе молодой сотрудник? — спросил он, выпустив дым к потолку.

— Вчерашний студент, — Сталин взял папиросу, но прикуривать не спешил, вертел ее в пальцах. — А уже имеет собственное мнение и без оглядки на признанных авторитетов. Я, честно говоря, впечатлен. После приема в партию я бы не прочь привлечь его энергию в аппарат ЦК. Уверен, что Троцкий от него был бы в полном восторге.