Вагон качало, за окном тянулись однообразные, выгоревшие степи. Пластуны сидели кучками, изредка перебрасываясь короткими фразами на кубанском наречии, и по тому, как они оживлялись, можно было понять: их родная земля приближается.

Краснодар встретил нас солнцем и довольно тёплой погодой. Разительная перемена после постылой холодной Москвы подняла нам настроение. Да и пластуны, оказавшись на родной кубанской земле, приободрились: расправили плечи, подтянули ремни, старательно даже сапожной щеткой привели в порядок сапоги.

Город был покрыт пылью, которую приносил ветер, цокал копытами по булыжнику, гомонил на базаре. Кое-где за домами виднелись крыши с высокими трубами, а над улицей Карасунской плавала совсем не летняя духота.

Постовой милиционер — немолодой, с усталыми глазами и обвисшими усами — объяснил, как пройти на улицу Карасунскую, где в двухэтажном здании находилось Краснодарское городское уголовно-розыскное отделение. Он долго тыкал пальцем в воздух, повторял «прямо, прямо, а там налево, за церковью», а потом махнул рукой:

— Да чего объяснять! Идите за мной, всё одно в ту сторону. — И, помолчав, добавил уже тише, себе под нос: — К Давыденко, что ли? Приехали наконец.

Его начальником был выпускник Московского университета, имевший опыт дореволюционный работы адвокатом, Павел Андреевич Давыденко.

Когда мы вошли в его кабинет, Давыденко разговаривал с Москвой. Он сидел не за столом, а у окна вполоборота, прижимая к уху тяжёлую трубку и рассеянно двигая по стеклу мутный стакан, в котором уже остыл чай. На столе — ворох бумаг, керосиновая лампа с закопчённым стеклом, пепельница из жёлтого металла. В воздухе стоял запах табака и казённых чернил.

— Товарищ Дзержинский! — говорил он в трубку, и голос его звучал с той степенной настойчивостью, какую приобретают люди, повторяющие одну и ту же просьбу в сотый раз. — Нам бы штат отделения увеличить! Кроме меня, в моём подчинении помощник, секретарь, регистраторы, делопроизводитель, фотограф, восемь старших и двадцать один младший агент, восемнадцать милиционеров. И как нам прикажете такими силами успешно противостоять преступному миру?

Он выслушал ответ, коротко усмехнулся и продолжил, потирая переносицу:

— Да, Краснодарская отдельная милиция включает пять городских и семь отдельных подразделений с центрами в станицах Кореновской, Некрасовской, Новотитаровской, Пашковской, Северской, Усть-Лабинской и посёлке Горячий Ключ. В них действуют и группы уголовного розыска: они проводят розыскные действия, дознания по общеуголовным преступлениям, наблюдают за притонами, принимают заявления от потерпевших, ведут самостоятельно расследования, разыскивают и задерживают преступников, проводят оперативно-розыскные мероприятия. Все сотрудники буквально с ног валятся. Нам позарез нужно увеличение штата!

Пауза. Он слушал, чуть склонив голову, и лицо его менялось: надежда уступала место привычному разочарованию.

Взглянув на мой мандат, удостоверение и командировочное предписание, начальник отделения добавил в трубку, уже заметно веселее:

— Только что коллеги из Москвы прибыли. Хоть немного моих ребят разгрузят в поисках этого душегуба. — И почти по-военному, с нажимом: — Слушаюсь, товарищ нарком!

Положив трубку на рычаг, Давыденко встал, обошёл стол и протянул руку. Ладонь у него была сухая и крепкая.

— Меня зовут Павел Андреевич! Товарищ Дзержинский о вашем приезде меня предупредил. — Он коротко оглядел нас, задержавшись взглядом на помятых после дороги шинелях моих спутников, и не сдержал улыбки. — Вас, коллеги, ждут в кабинете номер семь. Старший агент уголовного розыска Светлов ознакомит вас с делом. Вас обустроят в наше общежитие, питаться будете в нашей столовой, расположенной в бывшем ресторане. — Он чуть понизил голос, как делятся приятным. — Не ресторан, конечно, теперь одно название, но кормят сносно. Если есть желание постричься, для сотрудников у нас есть ведомственная парикмахерская. Бесплатно обслужат по высшему разряду.

— Спасибо за гостеприимство! — ответил я. — В общежитие мы, наверное, к вечеру вселимся. А сейчас ознакомимся с тем, что нарыли ваши сотрудники.

— Не нарыли, а собрали, — поправил он без обиды и постучал костяшками пальцев по пухлой папке на краю стола. — В деле есть бумаги расследования, проведённого нашими соседями со Ставрополья. Хорошо, что мы догадались у них запросить наличие подобных преступлений. — Он помолчал, глянув в окно, и добавил уже тише, словно для себя: — Сначала-то думали: дело местное, екатеринодарское. А оно вон как повернулось.

После ознакомления с бумагами, в которых фигурировали мертвецы — сначала обнаруженные на Ставрополье, а затем и на Кубани, — мы опросили местных оперов, которые пока так еще не назывались. Работали они по этому делу давно, устало и, как я понял, без особой веры в успех; говорили сбивчиво, то и дело возвращаясь к деталям, которые им самим казались важными, а нам — пока нет.

Я слушал моих коллег и гадал ребус. Как мне этого гада — который впоследствии получит прозвища «Егорка Сиволапый», «Станционный губитель», «Степной дьявол», «Убийца №1», — аккуратно вытащить на свет? Не спугнуть раньше времени, не дать ему уйти в степь, где он как рыба в воде.

В итоге я пришёл к выводу, что завтра с утра нам необходимо наведаться на место последнего убийства — в посёлок Гулькевичи при одноимённой железнодорожной станции, расположенный в 176 километрах. Нам хотели поначалу впарить верховых лошадей. Но я быстро пресек эти поползновения, пояснив, что только в один конец понадобится пара дней на дорогу. Взяв обещание от начальника отделения выделить нам автомобиль и одного из его сотрудников в сопровождение, мы втроём направились в общежитие, в котором нам выделили комнату с тремя железными кроватями с панцирными сетками.

Общежитие размещалось в приземистом флигеле с обшарпанной штукатуркой; в коридоре пахло щами, керосином и мокрыми шинелями. В комнате стояли три кровати, шаткий стол под выцветшей клеёнкой, жестяной рукомойник в углу и одно окно, выходившее во двор, где сушилось бельё на протянутых веревках.

Комендант общежития — грузноватый, с одышкой, в гимнастёрке без знаков различия — к удивлению моих товарищей оказался их бывшим сослуживцем. Секунду он смотрел на них, щурясь, потом лицо его расплылось:

— Никак Вислоус? И ты, Мовчан? Да никак вы! — Он шагнул вперёд, обхватил обоих разом, пристукнул по спинам тяжёлыми ладонями. — Сколько ж лет, сколько зим! Пару лет как Екатеринослав назад вернули, я после ранения тогда и решил здесь осесть, понимая, что на юге от голода не помру!

Потом повернулся ко мне:

— А вы, простите, чьи будете?

— Сын Ивана Федоровича, — ответил я.

Комендант на миг замер, потом снял фуражку и перекрестился.

— Батюшки. Командира нашего сынок. — Голос у него дрогнул, он сунул фуражку под мышку и растерянно оглянулся по сторонам. — Ну, это уж ни в какие ворота. Такое дело, такое дело…

И тут же, будто спохватившись, что‑то в нём переключилось — с усталого казённого человека на хлебосольного хозяина. Он исчез и вернулся через четверть часа с узелком, а следом в комнату потянулись запахи.

Он расстарался и накрыл богатый по нынешним временам стол. В этом, 1922 году, такой стол казался сказочным: солёные грузди в глиняной миске, варёная картошка, посыпанная укропом, кусок сала, полбуханки настоящего пшеничного хлеба — не жмыха, не ржаной с примесью, — кувшин молока, четверть самогону и, в довершение всего, стеклянная банка с вареньем, за которой он ходил к себе в чулан.

— Не смотрите, что бедно, — приговаривал он, расставляя всё это на столе и разглаживая клеёнку ладонью. — Сейчас-то у нас с хлебом не шибко. Сало вот от кума, из станицы привёз. А варенье — покойницы моей рук дело, ещё с той зимы стоит, всё руки не доходят.

Мои товарищи переглянулись: у одного блеснули глаза, другой сдержанно кашлянул, чтобы не выдать радости. Я не стал отказываться — знал, что для него это не угощение, а способ отдать долг памяти командиру. Мужики попытались объяснить, что они не голодают и в их вещмешках достаточно продовольствия, но комендант только махал на них руками, мол так только нехристи живут, в гости со своей едой приходят.