— Брось, Митька, — сказал он тихо, не поворачивая головы. — Брось, тебе говорят.

— Да я…

— Брось.

Ножи легли на мокрый булыжник, один поверх другого, и верёвка — в лужу рядом.

— Сапоги, — напомнил я.

— Да ты что, в самом деле…

— Сапоги.

Первый стащил свои — они были ему велики, — и поставил рядом. Второй, Митька, стянул обувь и остался стоять в портянках, и в сумерках его ноги казались голыми.

Я подошёл, придерживая их на прицеле, и отбросил ножи носком сапога в сторону. Потом посмотрел на первого.

— Кого ещё ждёте?

Он молчал. Молчал правильно, но не потому, что был смелый, а потому, что решал, чем откупиться.

— Ночь, подворотня, двое с ножами и верёвкой, — сказал я. — Это не просто случайный грабёж, а грабеж по предварительному сговору.

— Слушай, начальник…

— Так кого вы здесь поджидаете? Спросить у тебя по плохому, или сам скажешь?

Он молчал. Я поднял револьвер ровно на уровень его лица, и он сказал:

— На Трубной. Мужик в кассе служил.

— В какой кассе?

— Я не знаю, в какой! — впервые повысил он голос. — Нам сказали: кто-то в конторе, деньги в портфеле носит. Хоть у тебя руки пустые, но от безделья решили тебя немного пощипать, фраерок.

— Кто сказал? — спросил я.

— Да я почём знаю, — пробормотал первый. — Сказали на площади.

— На какой площади?

Он поднял глаза, и в них было уже не страх, а что-то похуже — соображение.

— На Сухаревке, начальник. Где ж ещё.

Я не арестовал их сразу. И это было единственное решение, которое я до сих пор не могу себе до конца объяснить.

По уставу — вязать обоих и вести в Управление, писать рапорт до полуночи, а завтра с утра допрашивать, кто у них на Сухаревке «сказал». Красиво, правильно, и совершенно бесполезно: два пустых дурака с кухонными ножами назавтра расскажут следствию ровно то же, что рассказали мне сейчас, — «сказали на площади» и «мы не знаем, кто». Имя, которым с ними говорили, они не назовут, потому что не знают, а если знают — не выдадут сами, иначе их в камере за это порешат. И они это знают.

А ещё я подумал о сестрёнках. Двести метров до дома, за этой подворотней ждут девчонки, у которых ужин — хлеб с варёной картошкой и голодный блеск в глазах.

— Теперь выворачивайте карманы.

Митька быстро закивал и оба выполнили мой приказ. В качестве трофея кроме новых сапог мне достались три сотни червонцами, которые я сунул в карман, убрав свои револьверы в кобуры.

В этот момент тот, что постарше, из рукава выхватил узкое жало «финки», я шагнул влево и вперед, пропуская его руку мимо, ударив внутренним ребром ладони со стороны большого пальца по прямой траектории вперёд. Такой удар называется хайто-ути. Ключевая особенность удара хайто-ити или же по другому хайто-учи — сильное сгибание большого пальца внутрь, почти до прижатия к ладони, что обеспечивает жёсткую ударную поверхность. Круговая траектория. Движение руки происходит по дуге («маваси» — круговой), что отличает хайто-ити от прямых ударов и даёт преимущество в неожиданности и силе за счёт вращения корпуса и бёдер.

Незадачливый грабитель рухнул на колени, схватившись за сломанное горло. Я шагнул к молодому, на развороте ударив того тоже в горло, но уже внешним ребром ладони. Еще один труп. Подобрав финку, я нашел закрепленные на руке первого убитого ножны, избавив его от них. Финка была с наборной ручкой из бересты, с хорошим балансом и я решил ее оставить себе. Одни сапоги, которые были явно моего размера, я сразу обменял на свои изношенные, бросив их около трупов, а вторые, меньшего размера, подумав, решил не брать. Не дай бог меня кто встретит с сапогами в руках. Интересно, что подумают мои коллеги, обнаружив труппы босыми, но с валяющимися рядом сапогами.

В нашей коммуналке народ собрался на кухне и что-то обсуждали. Оказалось, что сегодня Никодим по пьяни зарезал свою жену и его, повязав, днем забрали. его комната была раскрыта и соседи обсуждали кому она достанется.

Я скинул пальто и все, увидев что я вооружен до зубов, озадаченно замолчали:

— Соседи, нечего делить шкуру не убитого медведя, я как сотрудник уголовного розыска вынужден занять освободившуюся комнату. Если кто из вас против, вы только скажите. Помогу отправиться в те же края, куда пойдет по этапу Никодим. Поверьте, причину для этого я найду.

Выйдя в полной тишине в коридор, я чуть не столкнулся с мамой, за которой следовали двое в военных шинелях и в кубанках, из под которых торчали залихватские чубы, усатые, но с бритыми подбородками, отливающими впрочем синевой, без знаков отличия с глазами людей, для которых убить человека все равно что муху прихлопнуть.

Мама при виде меня радостно улыбнулась:

— А вот и Степа! Сынок, познакомься, это друзья твоего отца. Они вместе с Ванечкой служили под его началом в разведке. Вот только куда нам их положить на ночь, я ума не приложу.

— Я протянул руку для приветствия, мужики ответили крепкими рукопожатиями:

— Тимофей Мовчан!

— Андрей Вислоус.

Первый был моего роста, но шире раза в два, чуб был смоляной с седыми волосками, а второй — повыше меня сантиметра на три, русоволосый, с узкой талией и широкими плечами. У обоих руки были сильные, а кулаки наверняка раза в два больше моих.

— Забавно, но сегодня освободилась соседняя комната, в ней и лягут товарищи. Надо только в комнате порядок навести.

— А что случилось с соседями? — удивилась мама.

— Никодим зарезал супружницу и теперь отправится валить лес.

— Вот ведь тварь! Поначалу просто избивал свою жену, а теперь и вовсе ее жизни лишил. Товарищи, я сейчас для вас перловки сварю.

Мовчан покачал головой:

— Не беспокойтесь, Лена. У нас с собой продукты есть, сейчас поужинаем вместе. Зовите дочек. Прямо здесь и разместимся.

Соседи при виде мрачных чужаков рассосались по своим комнатам и мы, избавившись от верхней одежды, пошли мыть руки.

Вислоус при виде моих «Наганов» хмыкнул:

— Значит в милиции служишь, Степа? Нам Лена похвалилась. Неужели умеешь сразу с обоих рук стрелять?

Я кивнул:

— В уголовном розыске. И да, стреляю я как Вильгельм Тейль. Отец научил. А вы, как я вижу по фамилиям, из казаков?

— Пластуны с Кубани. Мы еще с немцами повоевать успели. А решив воевать на стороне большевиков, мы с твоим батей немало белых на тот свет отправили. Да вот не сберегли Ивана. После его смерти продолжили служить, пока нас не демобилизовали по возрасту. Нам с Тимофеем уже прилично за сорок лет. Вернулись было после окончания братоубийственной войны в родную станицу, да белоказаки всю нашу родню расстреляли, а хаты сожгли. Вот и решили мы вернуться в свою часть и продолжить службу. Мы ничего, кроме как воевать и не умеем. Как только нас на гражданку отправили, решили навестить вдову нашего командира, прихватив с собой продуктов чуток.

Скинули свои шинели и я прикипел взглядом к деревянным кобурам маузеров, которые у обоих висели на ремешке через плечо:

— Вам что, разрешили оружие при себе оставить?

— Наградное, сам товарищ Ворошилов вручил за уничтожение засады, в которую наше отделение угодило вместе с твоим отцом. Мы его раненного на себе вынесли, да скончался командир от ран.

Тимофей расстегнул кобуру и протянул мне настоящий революционный маузер, у которого на рукояти был прикреплен знак ордена Красного Знамени и серебряная накладка с надписью: "честному воину Рабоче-Крестьянской Красной Армии от Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР 1919 года'.

Вернув наградной пистолет, покосился на их туго набитые вещмешки, из которых они стали доставать завернутые в упаковочную бумагу толстые бруски сала, кругляши колбасы и круглую ковригу черного хлеба. Один вещмешок был заполнен мясными консервами из стратегических запасов, сделанных еще до революции.

— Из консервов отличный кулеш получается! — Мовчан повернулся ко мне — А вот отец твой стрелял просто ужасно. Зато у него голова отлично работала при тактическом планировании операций, касающихся ли атаки пулеметного гнезда, или рейда по тылам. Но нам удалось его поднатаскать и Ваня и стрелять научился, попадая в цель и шашкой более-менее овладел. Что у него лучше всего получалось, так метко бросать ножи.