Ленин с интересом выслушал предложения по ужесточению контроля над силовиками и хитро покосился на Дзержинского и Троцкого, чьи вотчины затронул Сталин. Он любил сталкивать своих соратников лбами — не из злого умысла, а из привычки: в споре, полагал он, выявляется истина, а заодно и видно, кто чего стоит.

Секретарь Ленина, Лидия Фотиева, вела стенограмму и понимала Ильича с полуслова. Вот и сейчас она, как и ее шеф, бросила быстрый взгляд на Троцкого, потом на Дзержинского — и карандаш ее замер над бумагой.

К их удивлению, Дзержинский остался невозмутим. Он сидел, чуть откинувшись на спинку, с непроницаемым лицом, и только желваки ходили у него под кожей.

А Троцкий вскочил со своего стула, и стул этот жалобно скрипнул по паркету.

— Позвольте, Владимир Ильич! — голос его, всегда поставленный, заполнил зал. — То, что нам тут предлагают, — это не контроль, это удушение. Мы создаем орган, который будет стоять над всеми и не отвечать ни перед кем, кроме секретариата! Кто даст гарантию, что завтра этот комитет не начнет командовать армией? Или не приберет к рукам реввоенсоветы фронтов?

Сталин не поднимался. Он смотрел на Троцкого снизу вверх и говорил ровно, без нажима:

— Сейчас мы обсуждаем не армию, товарищ Троцкий, а бесконтрольность. Разве вы не согласны, что органы должны отвечать за свои действия?

— Я согласен, что за действия отвечает тот, кто командует! — Троцкий рубанул ладонью по воздуху. — И если уж на то пошло, я не вижу ни одного…

— А вы не задумывались, почему это предложение поддерживает Феликс Эдмундович? — Сталин чуть повернул голову в сторону Дзержинского.

Троцкий запнулся. Он ждал, что Дзержинский схватится за свою епархию, как за крепость, и что вдвоем они прокатят опасное предложение. Но Дзержинский сидел молча.

— Феликс Эдмундович, — Троцкий обернулся к нему всем корпусом, — вы хоть понимаете, что поддерживаете?

— Понимаю, — сухо ответил Дзержинский. — И вас, товарищ Троцкий, о том не спрашиваю.

— Вот как! — Троцкий вдруг усмехнулся и обвел взглядом зал. — Прекрасно! Прямо образец единства! Только не говорите мне потом, что не знали, куда все это идет.

Он повернулся к Ленину и заговорил тише, почти вкрадчиво — так он умел, когда хотел показать, что противник не стоит громкого голоса:

— Владимир Ильич, да вы посмотрите на самую механику. Аппарат получает надзор над армией, над ЧК, над милицией — над всем, что способно защитить революцию. И возглавит этот аппарат человек, который никогда не командовал войсками. Вы всерьез считаете, что надзор лучше доверить тому, кто не знает, чем кончается плохой приказ?

— Лев Давидович, — Ленин поднял ладонь, и в наступившей тишине было слышно, как перевернули страницу в стенограмме Фотиевой, — а разве вы, когда шли в Реввоенсовет, хотя бы месяц отслужили в армии, командовали ли войсками? Вы учились на войне. Пусть учится и партийный аппарат.

Троцкий дернул щекой. Этот удар был точный и обидный.

— То есть вы одобряете? — спросил он уже без напора.

— Я одобряю не человека, а порядок, — ответил Ленин. — Нам надоело, что у каждого наркомата вольница, анархия даже я бы отметил. И что решения принимаются по настроению того, кто командует наркоматом.

Он повернулся к Сталину, и глаза его блеснули тем самым интересом, который так хорошо знали старые товарищи:

— Товарищ Сталин, вы докладывали о контроле. Так вот, я предлагаю не только надзор. Отменим право ГПУ на внесудебное следствие — полностью. Отменим право высылать в лагеря на срок до трех лет без суда. Упраздним судебную коллегию ГПУ: пусть решает суд, а не ведомство. Прокуратуре — возможности для надзора, настоящей, а не декоративной.

— И комитет, — добавил Сталин. — При ЦК, Владимир Ильич.

— Да, и комитет, — согласился Ленин. — Комитет собственной безопасности при ЦК, которому станут подконтрольны все силовые наркоматы. — Он помолчал и добавил, глядя на Троцкого: — Все. Включая армию и госбезопасность.

— Это неслыханно, — сказал Троцкий, уже почти спокойно. — Мы создаем надзирателя над людьми, которых сами же поставили защищать революцию. Дайте пять лет — и этот надзиратель будет страшнее любого суда.

— Мы живем не в спокойной стране, Лев Давидович, — ответил Ленин. — Злоба дня — не только враг. Сколько раз мы убеждали себя, что человек — наш? Сколько раз этот «наш человек» оказывался помехой? Вот против этого и выстраиваем стену. Иначе через несколько лет вы же и спросите: кто в партии подписал эти страшные бумаги?

— Я готов отвечать за свои приказы, — отрезал Троцкий.

— Вот и хорошо, — Ленин прищурился. — Пусть теперь партия сможет осуществить контроль за такими приказами. Тогда и спросить будет с кого.

Дзержинский наконец пошевелился:

— Владимир Ильич, значит, и мои сотрудники…

— И ваши сотрудники, — спокойно подтвердил Ленин. — Прежде всего ваши.

Дзержинский медленно кивнул, и в этом кивке было больше согласия, чем в его прежнем молчании.

Троцкий сел. Аккуратно, почти демонстративно подтянул стул к столу, поправил листок и больше не сказал ни слова — и от этого молчания в зале стало не по себе.

Ленину же, судя по всему, стало интересно другое: как Сталин, получивший руководство новым Комитетом, сможет противостоять силовикам. Он посмотрел на него долгим взглядом, будто прикидывал что-то в уме, и сказал только:

— Ну, товарищ Сталин, теперь дело за вами, — сказал Ленин, откидываясь на спинку. — А мы посмотрим, что выйдет из этой вашей затеи. — Он полистал лежавшие перед ним бумаги. — Следующий вопрос повестки — общие предложения товарищей Дзержинского и Сталина о свободной продаже населению оружия для защиты жизни и имущества от нападений криминальных элементов.

По залу прошел шумок. Троцкий поднял голову.

— Продажа не бесконтрольная, разумеется, — продолжил Ленин, — а с выдачей разрешения на приобретение и ношение органами внутренних дел, применительно к каждому желающему. Заявитель оплачивает государству пошлину за разрешение — так товарищ Сокольников получит поступления не только от продажи самого оружия, но и от пошлины. Цифры, представленные в наркомфин, впечатляют. По сравнению с ними введение платы за проезд на трамваях и штрафов за безбилетный проезд — детская забава. Тем более что реально оштрафовать безбилетника нет никакой возможности.

— Позвольте, — не удержался Сокольников, — но ведь плата за проезд…

— Товарищ Сталин предлагает вообще отменить плату за проезд в общественном транспорте, — перебил его Ленин, — избавившись от расходов на билетеров и контролеров. И я эти предложения поддерживаю. Пусть лучше казна получит пошлину с того, кто желает защищать свой дом, чем мы будем держать армию контролеров, которые не могут поймать одного безбилетника.

— А если у человека нет денег даже на пошлину? — спросил кто-то с дальнего конца стола.

— Тогда у него нет и оружия, — ответил Сталин. — Как и сейчас.

Ленин кивнул и пошел дальше:

— Далее — предложение по ужесточению уголовного законодательства: ввести расстрел для тех, кто именует себя блатным, жиганом или Вором, а также для виновных в покушении на жизнь сотрудников силовых наркоматов и государственных органов. Разрешить милиции стрельбу на поражение без предупреждения при оказании вооруженного сопротивления. С началом НЭПа преступники всех мастей распоясались не на шутку.

Он замолчал и вдруг невольно вспомнил, как у него отобрали автомобиль в 1919 году. Нападение произошло недалеко от Сокольнического райсовета. В машине, черном «роллс-ройсе», находились председатель Совета народных комиссаров, его сестра Мария Ульянова, личный водитель Степан Гиль и охранник Иван Чабанов. Ленин приказал остановить машину, приняв бандитов за красноармейский патруль. Угрожая оружием, те потребовали выйти всем четверым. Ленин пытался предъявить документы и сказал: «В чем дело? Я Ленин!»

— А бандит ему в ответ: «Черт с тобой, что ты Ленин, а я Кошельков, хозяин города ночью», — негромко произнес Ленин, и в зале стало тихо: никто не знал, как реагировать на то, что вождь сам вспоминает о собственном унижении.