— Лида, — сказал он тихо, — я вам мешаю, да?

Я посмотрела на него — взъерошенного, уставшего, с этой дурацкой банкой в руках, — и почувствовала, как сердце сжимается от нежности и жалости.

— Витя, — сказала я, — ты замечательный. Правда. Но…

— Я знаю, — перебил он, и улыбнулся — грустно, но искренне. — Я не слепой.

Он протянул мне банку энергетика, и я взяла её, хотя терпеть не могу энергетики.

— Спасибо, — сказала я.

— И ещё, — он замялся, — я тут подумал… если вы когда-нибудь захотите открыть свою пекарню, я мог бы сделать вам сайт. Бесплатно. У меня есть знакомый дизайнер, он хороший. Он делает сайты для кофеен.

Я посмотрела на него, и в этот момент мне захотелось обнять его — просто обнять, по-дружески, — потому что он был таким нелепым, таким искренним, таким… настоящим.

— Спасибо, Витя, — сказала я. — Я запомню.

Он кивнул, и мы поехали вниз в лифте, молча, каждый в своих мыслях. На улице было холодно и темно, и я шла домой, чувствуя, как энергетик в моей руке становится тёплым, и думала о том, что сказал Станислав Андреевич — «я думаю о вас постоянно», — и о том, как его рука замерла в воздухе, не коснувшись моего лица.

Дома я поставила энергетик в холодильник — не выбросила, хотя терпеть не могу.

А утром, когда я пришла на работу, на моём столе стоял контейнер. Не мой. Новый, красивый, с крышкой из тёмного стекла. И к нему была прикреплена записка, написанная тем самым ровным, чётким почерком: «Лида, я не должен был вчера так говорить. Но я не жалею. С.А.»

Я открыла контейнер. Внутри лежал круассан. Обычный круассан из магазина, купленный, наверное, по дороге, потому что Станислав Андреевич вряд ли умел печь.

Но это был первый раз, когда он подарил мне что-то. Не вернул пустой контейнер. Не написал записку… А почти что приготовил, позаботился сам.

… И я сидела посреди офиса с этим круассаном в руках и чувствовала, как улыбка расползается по лицу, и как где-то в глубине души расцветает что-то тёплое и очень хрупкое — что-то, что я боялась назвать, но что уже давно пустило корни.

Я откусила круассан. Он был не очень свежий, и, честно говоря, не очень вкусный.

Но это был лучший круассан в моей жизни.

После той ночи, когда мы почти поцеловались, а Витя ворвался в кабинет с банкой энергетика, прошло три дня, и все три дня я жила как на иголках.

Станислав Андреевич — или, как я теперь иногда называла его про себя, Стас, хотя это имя всё ещё казалось мне слишком интимным, слишком опасным, слишком моим, — вёл себя странно.

То есть ещё страннее, чем обычно.

Он не избегал меня — наоборот, заходил в отдел чаще, чем нужно, находил поводы вызвать меня в кабинет, спрашивал про отчёты, которые прекрасно лежали у него на столе, и каждый раз, когда наши взгляды встречались, в его глазах вспыхивало что-то такое, от чего у меня резко начиналась тахикардия.

Но он не говорил ничего личного.

Ни намёка на ту ночь, ни слова о том, что он сказал — «я думаю о вас постоянно». Как будто этого не было. Как будто это был сон, который мы оба видели и теперь усиленно делали вид, что забыли.

А я продолжала носить ему обеды. Каждое утро на его столе появлялся контейнер, и каждое утро я находила на своём столе пустой — вымытый, с запиской. Записки стали другими. Не просто «Спасибо» или «Было вкусно». Теперь он писал вещи вроде: «Сегодня у меня была встреча с генеральным, и я весь день думал о вашем супе. Это непрофессионально, но это правда. С.А.»

Или: «Лида, вы случайно не знаете, где можно купить такую же сковородку, как у вас? Я хочу попробовать приготовить что-нибудь сам. Не смейтесь. С.А.»

Я не смеялась. Я мысленно вытирала слезу счастья, — и потом весь день ходила как дурочка с улыбкой до ушей.

Оля из бухгалтерии даже спросила, не выиграла ли я в лотерею!..

А на четвёртый день случилось невероятное!

Утром я, как обычно, принесла контейнер — на этот раз с овощным рагу и домашними булочками с розмарином, — и уже собиралась поставить его на стол Станислава Андреевича, когда дверь кабинета открылась и он вышел сам. В руках у него была чашка кофе, и выглядел он… необычно. Не в костюме, как всегда, а в тёмных джинсах и сером свитере, который шёл ему невероятно. Волосы были уложены не так идеально, как обычно, — чуть взъерошены, — и от этого он казался моложе, что ли.

Или просто более настоящим.

— Доброе утро, Лида, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Вы сегодня рано.

— Доброе, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Я… я принесла вам завтрак.

— Вижу, — он посмотрел на контейнер в моих руках, и уголки его губ дрогнули. — Вы знаете, я, кажется, начинаю к этому привыкать. Это плохо.

— Почему плохо? — не поняла я.

— Потому что я не должен этого делать, — сказал он тихо, и его взгляд стал серьёзным. — Я ваш начальник, Лида. И я не должен ждать ваши контейнеры, как ребёнок ждёт подарок на Рождество. Но я жду каждое утро. И это… — он покачал головой, — это проблема.

Я стояла, не зная, что сказать. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, что краснею ещё сильнее.

— Может быть, это не проблема, — сказала я наконец. — Может быть, это… просто хороший вкус.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах было столько всего — сомнение, надежда, страх, — что у меня перехватило дыхание.

— Лида, — начал он, но в этот момент в коридоре раздались шаги, и мы оба обернулись.

Очень некстати к нам приближался Витя.

Он шёл по коридору, и в руках у него был… букет. Но не обычный букет из роз или тюльпанов. Это был букет из петрушки, укропа и, кажется, базилика, перевязанный красной ленточкой. И выглядел он так гордо, что я сначала не поняла, что происходит.

— Лида! — воскликнул Витя, подходя к нам. — Я вас искал! Я хотел сделать вам сюрприз!

Он протянул мне букет, и я машинально взяла его, чувствуя, как зелень щекочет мне пальцы и как от неё пахнет свежестью и чем-то очень домашним.

— Это… — я посмотрела на букет, потом на Витю, потом снова на букет. — Это петрушка?

— И укроп! — с гордостью добавил Витя. — И базилик! Я подумал, что вы любите готовить, и что обычные цветы завянут, а зелень можно использовать. Для супа, например. Или для салата. Я специально выбирал самую свежую. У неё срок годности ещё три дня!

Я не знала, как на это реагировать! С одной стороны, это было ужасно мило — он старался мне угодить, он правда старался, — а с другой стороны, я чувствовала, как Станислав Андреевич стоит рядом и смотрит на этот букет с таким выражением, будто Витя только что вручил мне не петрушку, а динамит.

— Витя, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, — это очень… необычно.

— Правда? — он просиял. — Я так рад! Я ещё хотел добавить розмарин, но он был слишком дорогой. В следующий раз обязательно добавлю.

— В следующий раз? — переспросил Станислав Андреевич, и его голос был таким ледяным, что даже я поёжилась. — Витя, вы не находите, что это уже переходит все границы?

Витя обернулся к нему, и его улыбка немного потускнела.

— Какие границы, Станислав Андреевич? Я просто хотел сделать Лиде приятно. Она всегда приносит еду, и я подумал…

— Вы подумали, — перебил Станислав Андреевич, и его челюсти сжались, — что можете приходить в мой отдел и раздавать… — он посмотрел на букет, — гербарии сотрудникам? Это рабочее место, а не фермерский рынок.

— Но я…

— Витя, — сказал Станислав Андреевич, и в его голосе было столько холода, что я испугалась, что он сейчас заморозит всё вокруг, — я вас предупреждал. Не заставляйте меня повторять.

Витя с обидой посмотрел на меня.

— Лида, простите, если поставил вас в неловкое положение, — сказал он тихо, — я просто хотел вас порадовать… От всей души!..

— Витя, — сказала я, и голос у меня дрогнул. Под ледяным взглядом Стаса слова путались и застревали в горле, — спасибо тебе… Правда!.. Мне никогда не дарили таких букетов!.. Это очень… оригинально. Но, может быть, тебе стоит вернуться к работе?… — сказала я и запнулась. Всё-таки я не могу взрослому человеку указывать, что делать.