— Спасибо, Витя, за поддержку, — сказала я. — Ты хороший друг.

— Я знаю, — сказал он, и попытался улыбнуться. — Я всегда рядом. На всякий случай.

Я улыбнулась в ответ — слабо, но искренне, — и в этот момент в коридоре появился Стас.

Он шёл быстро, и его лицо было бледным.

— Лида, — сказал он, подходя, — что происходит? Наташа сказала, ты написала заявление.

— Да, — не стала отнекиваться я.

— Почему? — он смотрел на меня, и в его голосе было столько всего — непонимание, страх, злость, — что я не выдержала, и призналась:

— Потому что я устала, Стас, — голос у меня дрогнул. — Я устала приносить тебе еду и ждать, что ты заметишь мой внутренний мир. Я устала смотреть, как Алина называет тебя «Стасиком» и гладит тебя по руке, а ты не одёргиваешь её. Тебе она до сих пор нравится. Я устала быть той, кто всегда ждёт, и никогда не знает, что происходит на самом деле.

Лицо Стаса исказилось.

— Ты видела нас в «Панораме»? — горько произнес он. — Ты всё неправильно поняла.

— Да, — вздернула подбородок я. — Меня чуть не стошнило.

— Лида, — сказал он, и шагнул ко мне, — это не то, что ты думаешь. Она говорила о работе. О компании. О том, что хочет вернуться, у неё дельные предложения по многим процессам. Я не…

— Ты не отдёрнул руку, — сказала я. — Она держала тебя за руку, а ты не отдёрнул.

Он стушевался.

— Стас, — сказала я, и голос у меня был тихим, — я не прошу тебя объяснять. Я не прошу ничего. Я просто… больше не могу быть в этом офисе. Я не могу ждать, пока ты решишь, что тебе нужно, и есть ли в твоих планах я.

— Мне нужна ты, — резко сказал он, и в его голосе было столько отчаяния, что у меня ёкнуло сердце. Но я не собиралась показывать свою слабость. — Лида, мне нужна ты! Я не знаю, что мне сделать, чтобы ты поверила...

— И я не знаю, Стас, — усмехнулась я. — И это самое страшное.

Я взяла коробку с вещами и пошла к выходу. Он не остановил меня. Только стоял и смотрел, как я ухожу.

Витя догнал меня у лифта.

— Лида, — сказал он, — я не знаю, что у вас произошло. Но если тебе нужно… если тебе нужно где-то побыть, или если тебе нужно, чтобы кто-то принёс тебе роллы, или просто посидел рядом… — он запнулся, — я рядом. Правда. Позвони мне!..

Я улыбнулась с благодарностью.

— Спасибо, Витя, — сказала я. — Ты не представляешь, как для меня важны твои слова. Мне очень приятно, правда!.. Спасибо!

Он кивнул, и его уши стали красными.

— Я знаю, — сказал он. — Позвони мне!..

Лифт открылся, и я вошла внутрь. Двери закрылись с легким хлопком, и я осталась одна — с коробкой в руках, с пустотой внутри и с ощущением, что что-то очень важное в жизни только что закончилось.

Первые три дня дома я не готовила.

Это было самое странное. Я, человек, который варил бульон, пока пил утренний кофе, который пёк хлеб по вечерам, потому что «иначе в доме не пахнет домом», — я не готовила. Вообще. Ничего.

Я ела яблоки. Пила чай. Смотрела в окно на дворника дядю Гришу, который всё ещё боролся с листьями, и думала о том, что листья, наверное, закончатся раньше, чем я.

Кухня молчала. Это было самое неприятное. Моя маленькая кухня с жёлтыми шторами, с деревянными полками, с банками специй, которые я собирала годами, — она молчала. Ни запаха ванили, ни запаха корицы, ни даже запаха лука, который я обычно резала, морщась и вытирая слёзы. Ничего. Только холодная чистота и тишина, от которой закладывало уши.

Я садилась за стол, смотрела на пустую плиту и вспоминала, как он сидел здесь, на этом самом стуле, и смотрел, как я готовлю. Как он резал лук такими кусками, что хоть суп вари, хоть строй. Как он говорил: «Я хочу знать, что ты любишь. Не для меня. Для себя». И как я тогда замерла, потому что никто и никогда не спрашивал меня об этом.

А теперь его не было.

Телефон я держала в руках постоянно. Сообщения от Стаса приходили каждый день. Сначала длинные, потом короче, потом совсем короткие.

«Лида, поговори со мной. Пожалуйста».

«Я не понимаю, что произошло. Объясни».

«Я знаю, что ты видела. Это было не то, что ты думаешь».

«Лида, я не сплю. Я думаю о тебе».

«Прости».

Я читала их и не отвечала. Не потому что не хотела. А потому что не знала, что сказать. Каждое его слово отзывалось внутри болью, и я боялась, что если отвечу — если услышу его голос, — то сдамся. А сдаваться было страшно. Потому что если я сдамся, а он снова устанет, снова уйдёт, снова выберет кого-то другого — я не выдержу. Второй раз не выдержу.

...На четвёртый день пришёл Витя.

Я открыла дверь и сначала не поняла, что происходит. Он стоял на пороге — взъерошенный, в куртке не по погоде, с большим пакетом в руках, — и выглядел так, будто не спал несколько ночей.

— Лида, — сказал он, — я знаю, что ты, наверное, не хочешь никого видеть. Но я не мог не прийти. Я принёс роллы. Настоящие. Из того ресторана, где ты их не взяла. И ещё суп. В термосе. Куриный. Я сам сварил, честно. По рецепту из интернета. Он, наверное, не очень вкусный, но он горячий.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло.

— Витя, — сказала я, — заходи.

Он зашёл, разулся, прошёл на кухню и остановился, оглядываясь. На пустую плиту. На пустой стол. На банки со специями, которые я не трогала.

— Ты не готовишь, — сказал он тихо.

— Нет, — сказала я.

— Совсем?

— Совсем.

Он поставил пакет на стол, достал роллы, термос, ещё что-то — кажется, пачку печенья, — и сел напротив меня. И в его глазах было столько всего — тревога, нежность, беспомощность, — что я чуть не расплакалась.

— Лида, — сказал он, — я был у него.

Я подняла на него глаза.

— У кого?

— У Станислава Андреевича, — сказал Витя, и его голос был тихим. — Вчера. Я зашёл к нему в кабинет. По работе. Ну, то есть я сказал, что по работе, но на самом деле я хотел посмотреть, как он.

— И как он? — спросила я, хотя не хотела спрашивать.

Витя помолчал. Потом сказал:

— Плохо.

Я смотрела на него и молчала.

— Я никогда его таким не видел, — сказал Витя. — Он сидел за столом, и перед ним стоял контейнер. Магазинный... С пельменями. Он их ел, Лида. Магазинные пельмени. Он, который твою еду ел и говорил, что лучше не бывает. Он сидел и ел эти пельмени, и у него было такое лицо… — Витя запнулся, — такое лицо, будто он не понимает, что с ним происходит.

Я отвернулась к окну. В горле стоял ком.

— Я спросил его, — продолжал Витя, — почему он не позвонит тебе. Или не придёт. А он сказал, что звонил. Что писал. А ты не отвечаешь. И что он не знает, что ещё сделать. Что он не может заставить тебя слушать.

— Я не могу, Витя, — сказала я, и голос у меня дрогнул. — Я не могу.

— Почему? — спросил он тихо.

Я закрыла глаза. Внутри было тихо и пусто, и слова шли откуда-то из самой глубины, где было больно даже дышать.

— Потому что я видела их, — сказала я. — В ресторане. Она держала его за руку, а он не отдёрнул. И знаешь, что самое страшное? Они меня не заметили. Я прошла в двух шагах. А они не заметили. Потому что были заняты друг другом. И я подумала… — я запнулась, — я подумала, что, может быть, это и есть его настоящая жизнь. А я — это что-то временное. Что-то, что было между ней и ей.

Витя молчал. Потом сказал:

— Лида, а ты спросила его? Что это было?

— А что он может сказать? — я горько усмехнулась. — Что это было «по работе»? Что она просто «положила руку»? Что он «не заметил»?

— А если это правда? — спросил Витя.

Я посмотрела на него.

— Витя, — сказала я, — ты его защищаешь?

— Нет, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я тебя защищаю. Потому что ты сидишь здесь, в пустой кухне, не готовишь, не ешь, не отвечаешь на сообщения — и думаешь, что так будет лучше. А я смотрю на тебя и вижу, что тебе не лучше. Тебе хуже. И я не знаю, как тебе помочь, потому что я не он. Я не умею говорить красиво... Но я вижу, что ты мучаешься. И я вижу, что он мучается. И я думаю, что, может быть, вам стоит поговорить. Не по телефону. Не сообщениями. А глаза в глаза.