... А потом Витя устроил нам ужин.

Это было в последнюю пятницу перед отъездом моего Стаса. Я пришла на работу, и в отделе было пусто — никого. Только на моём столе лежала записка: «Лида, поднимись в переговорную. Срочно. Витя.»

Я поднялась. Открыла дверь — и замерла.

Большая переговорная, та самая, где проходил конкурс, была преображена. Столы сдвинуты в один, накрыты белой скатертью. Свечи — настоящие, в подсвечниках, которые Витя, наверное, где-то раздобыл. Гирлянда из бумажных фонариков под потолком. И запах — тёплый, пряный, знакомый.

А в центре стола стоял контейнер. Мой. С крышкой из тёмного стекла.

Я открыла его. Внутри был суп. Сырный, с белыми грибами и тимьяном. Тот самый.

— Я постарался для тебя... Твоё любимое блюдо. Не суди строго! — раздался голос от двери.

Я обернулась. Витя стоял в дверях с бутылкой вина в руках и с таким гордым лицом, будто только что запустил ракету в космос.

— Витя, — сказала я, — что это?

— Это ужин, — сказал он. — Для вас. И для него. — Он кивнул куда-то мне за спину.

Я обернулась. Стас стоял в другом конце переговорной. В костюме, но без галстука. С букетом из свежих экзотических цветов, а не из петрушки.

— Станислав Андреевич попросил меня помочь, — сказал Витя. — Ну, то есть он не просил. Я сам предложил. Я сказал, что умею делать гирлянды. И что у меня есть доступ в переговорную. И что я могу… — он запнулся, — что я могу сделать так, чтобы вы могли побыть вдвоём. Без официоза. Без всех этих… — он обвёл рукой офис, — условностей.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня что-то сжимается от нежности.

— Витя, — сказала я, — ты самый лучший на свете…

— Я знаю, — перебил он, и улыбнулся — грустно, но искренне. — Я хочу сказать, будьте счастливы!

Он поставил вино на стол, подмигнул мне — неуклюже, по-своему, — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём.

Стас подошёл ко мне. Протянул букет. Я взяла его — настоящие цветы, пахнущие чем-то сладким и немного пыльным, — и посмотрела на него.

— Это Витя придумал, — сказал он. — Всё это. Я только согласился. И суп… — он кивнул на контейнер, — он приготовил сам. По твоему рецепту. Который ты ему давала. Он сказал, что тренировался три дня.

Я рассмеялась — сквозь слёзы, которые уже текли по щекам.

— Он не умеет готовить, — сказала я.

— Теперь умеет, — сказал Стас. — Он очень старался. Он даже купил кухонные весы.

Мы сели за стол. Стас разлил вино — в пластиковые стаканчики, потому что настоящих бокалов в переговорной не было, — и мы ели суп, который приготовил Витя, и это был не самый вкусный суп в моей жизни, но, наверное, самый важный.

— Я буду звонить каждый день, — сказал Стас, глядя на меня через стол. — И писать. И приезжать. И если ты захочешь, я вернусь раньше. Мне сказали, что можно брать пятницу для удаленной работы, если…

— Стас, — перебила я, — я не хочу, чтобы ты возвращался раньше или тебе было неудобно из-за меня. Я хочу, чтобы ты сделал то, что тебе нужно. А я буду ждать.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что я не смогла прочитать.

— Ты будешь меня ждать? — спросил он тихо.

— Буду, — сказала я. — Я, оказывается, неплохо это делаю. Научилась у тебя.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую я так любила, — и потянулся через стол, чтобы взять меня за руку.

— Лида, — сказал он, — я хочу, чтобы ты знала: я хочу провести с тобой жизнь... Ты — лучшая девушка в моей жизни. И я хочу провести остаток её с тобой. Ты согласна?..

Я сжала его руку.

— Я тоже хочу провести всю жизнь с тобой, — прошептала я.

— И моим гастритом? — улыбнулся он.

— Да. Ты просто не умеешь готовить, — прищурилась я.

Стас торжественно вынул из кармана чёрную бархатную коробочку. Внутри лежало прекрасное помолвочное кольцо с красивым бриллиантом.

Стас взял мою руку и медленно надел кольцо.

— Как ты угадал мой размер?.. — восхитилась я.

Кольцо село, как влитое. Не жало нигде, и не сваливалось.

— Разведка умыкнула экземпляр для визита к ювелиру. — подмигнул Стас, — Не волнуйся, всё вернули на место.

— И всё-так нехорошо так эксплуатировать Витю! — покачала головой я.

Любоваться обручальным кольцом я могла долго. Никогда не видела такой лаконичной красоты!..

И мне шло невероятно.

... Стас уехал через неделю. Я проводила его и дала на дорогу контейнер с супом.

— Я буду есть и думать о тебе. — улыбнулся он.

— Ешь осторожно, — сказала я. — Он горячий.

— Я буду осторожен, — сказал он, и улыбнулся, и поцеловал меня — легко, быстро, как будто боялся, что если поцелует сильнее, то не сможет уйти.

Прошёл год.

Я стою за прилавком своей пекарни, вытираю руки о полотенце и смотрю в окно, где на улице уже светает — серо, мягко, по-зимнему, — и в стекле отражается неоновая вывеска: «Накормлю нежно».

Написано каллиграфическим почерком, очень красиво. Я специально нашла мастера, который умеет делать такие буквы — с завитушками, как в старых кулинарных книгах.

Пекарня моя была маленькой. Всего шесть столиков, витрина с круассанами и сырниками, полки с хлебом, который я пеку каждое утро в четыре. Пахнет ванилью, корицей и дрожжевым тестом — тем самым запахом, который я всю жизнь считала запахом дома. На стене — фотография бабушки, молодой, в фартуке, с мукой на щеке. Я повесила её в первый же день и до сих пор иногда разговариваю с ней, когда думаю, что никто меня не слышит.

А ещё на стене висит плакат. Тот самый. «Лида, вперёд! Мы в тебя верим!» С сердечком, которое занимает треть ватмана. Витя подарил его мне на открытие, и я сначала хотела повесить его в подсобке, но потом подумала — нет. Пусть висит здесь. Пусть все видят, что кто-то в меня верил, когда я сама в себя не очень.

Первый год был тяжёлым. Не буду врать. Я не спала ночами, считала каждую копейку, дважды чуть не закрылась, один раз даже думала, что зря всё это затеяла.

Но потом приходили люди, становились моими постоянными клиентами, и говорили: «Лида, ваш хлеб — лучший в городе». Или: «Я специально еду через полгорода, чтобы купить у вас сырники».

И я понимала, что работаю не зря.

А ещё у меня был Стас. И мы обручились по-настоящему! Назначили дату свадьбы, и даже познакомились с родными.

...Стас звонил каждый день. Каждый божий день, в одно и то же время — в восемь вечера, — и мы разговаривали. Иногда по часу, иногда по пять минут, если у него были совещания, но всегда. Он рассказывал про Новую Москву, про головной офис, про людей, которые там работают, и про то, как он скучает. Я рассказывала про пекарню, про муку, которая подорожала, про то, как я уронила противень с круассанами прямо перед открытием и чуть не расплакалась.

Он приезжал каждые две недели. Иногда чаще... И первый вопрос, который он задавал по приезду, был: «Что ты сегодня пекла?»

Стас оставался на выходные. Спал на моём диване, потому что квартира была маленькая, а он был большой, и каждое утро я просыпалась от того, что он уже на кухне и пытается мне помочь.

Правда, получалось у него это плохо. То муку рассыпит, то в пропорциях неправильно что-то сделает.

И я ругалась, и смеялась, и целовала его в щёку, и думала, что счастье — это не что-то большое и сложное, а просто вот это: кто-то, кто рядом, кто режет лук неправильно, но с любовью.

А потом он вернулся окончательно...

Это было в конце ноября. Я стояла за прилавком, было утро, и в пекарне было полно народу — суббота, все пришли за свежим хлебом. И вдруг дверь открылась, и вошёл Стас с двумя чемоданами.

Я быстренько обслужила покупателей, и изнывала от любопытства, что же случилось.

Когда все ушли, Стас взял меня за руку и сказал:

— Я вернулся насовсем. Написал заявление и уволился одним днём. Мне сказали, что могут предоставить мне место на прошлой работе. Но я подумал: может, лучше применить навыки в семейном бизнесе?.. У меня есть некоторые сбережения. И я думаю, твоей пекарне пригодится грамотный финансист, маркетолог и бухгалтер в одном лице. Хватит работать на чужих людей, пора на себя. Что ты по этому поводу думаешь?