Я смотрела на него, и внутри у меня что-то дрожало.

— А если он скажет то, что я не хочу слышать? — спросила я.

— Тогда ты хотя бы будешь знать, — сказал Витя. — А так ты сидишь и придумываешь. И чем дольше ты придумываешь, тем страшнее становится.

Он был прав. Я ненавидела это, но он был прав.

***

Витя ушёл поздно вечером. Перед уходом он открыл термос, налил мне супа и поставил передо мной.

— Съешь, — сказал он. — Пожалуйста. Хотя бы половину. Я старался.

Суп был не очень вкусный. Честно — он был никакой. Витя пересолил, и курица была жёсткой, и я, наверное, могла бы приготовить лучше с закрытыми глазами. Но я съела всю тарелку. Потому что он старался. Потому что кто-то в этом мире всё ещё старался для меня.

А ночью я не выдержала.

Я лежала в постели, смотрела в потолок и думала о том, что сказал Витя. «Он сидел и ел магазинные пельмени. И у него было такое лицо, будто он не понимает, что с ним происходит».

Я представила его — Стаса, — в его идеальном кабинете, с идеальным костюмом, с идеальной осанкой. И перед ним — контейнер с магазинными пельменями. И это было так неправильно, так нелепо, что у меня защипало в глазах.

Я взяла телефон. Открыла сообщения. Последнее было от него, отправленное вчера в полночь: «Лида, я не знаю, что ещё сказать. Я не умею просить. Но я прошу: пожалуйста, дай мне шанс объяснить».

Я смотрела на эту строчку, наверное, целую вечность. Потом набрала: «Завтра в семь. В нашем кафе». И отправила.

Ответ пришёл через минуту: «Я буду».

***

Утром я впервые за пять дней встала и пошла на кухню. Не чтобы готовить. Просто чтобы открыть окно, впустить свежий воздух.

Кухня всё ещё молчала. Но в этом молчании уже не было той пустоты, что раньше. Что-то изменилось. Может быть, я. Может быть, просто наступил новый день.

Я посмотрела на банки со специями — на корицу, на ваниль, на тимьян, на мускатный орех, — и впервые за пять дней мне захотелось что-то приготовить. Не для него. Для себя. Просто чтобы дом снова запах домом.

Я достала муку, яйца, молоко. И начала печь сырники. Маленькие, круглые, с изюмом. Те самые, которые он однажды попробовал и сказал: «Сырники — это нечестно».

Я пекла и думала о том, что скажу ему вечером. И не знала. Но почему-то это уже не казалось таким страшным.

***

Вечером я пришла в кафе первой. Села у окна, заказала чай и стала ждать.

Он вошёл ровно в семь. Увидел меня, и его лицо изменилось — стало таким, будто он не верил, что я действительно здесь. Он подошёл, сел напротив, и мы оба молчали.

А потом он сказал:

— Лида, я не спал пять дней.

— Я тоже, — сказала я.

И мы посмотрели друг на друга, и я поняла, что, может быть, Витя был прав. Может быть, поговорить — это не так страшно, как придумывать. Может быть, это вообще единственное, что имеет смысл.

Он сидел напротив меня, и я видела, что он действительно не спал. Под глазами залегли тени, которых раньше не было, плечи были опущены, а руки он держал на столе — не в карманах, не скрещёнными, а просто на столе, ладонями вниз, будто показывал, что пришёл без оружия.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал он тихо.

— Начни с того, что я видела, — сказала я, и голос у меня был ровным, хотя внутри всё дрожало.

Он кивнул. Посмотрел на свои руки, потом снова на меня.

— Алина попросила встретиться, чтобы обсудить презентацию, — сказал он. — Это правда. Но не вся правда. Она хотела не презентацию. Она хотела поговорить о нас. О том, что было. О том, может ли что-то быть снова.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжимается.

— И что ты ответил?

— Что нет, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я сказал ей, что между нами всё закончилось много лет назад. Что я не хочу возвращаться. Что у меня есть… — он запнулся, — что у меня есть ты.

— А она?

Он вздохнул.

— Она сказала, что я ошибаюсь. Что я не умею быть счастливым. Что я привык к заботе, как к удобной привычке. — Он поморщился, будто эти слова всё ещё сидели в нём занозой. — Она говорила то же, что говорила тебе, я думаю. Она умеет говорить так, чтобы попасть в самое слабое место.

— И ты не отдёрнул руку, — сказала я, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта, от которого мне всё равно было больно.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что я не смогла прочитать.

— Нет, — сказал он. — Не отдёрнул. Я не знаю, почему. Может быть, потому что был уставший. Может быть, потому что растерялся. Может быть, потому что она сказала что-то, что меня задело, и я не сразу нашёлся. — Он помолчал. — А может быть, потому что я идиот. И я не заметил, как это выглядит со стороны.

— Я прошла мимо вас, — сказала я, и голос у меня дрогнул. — В двух шагах. Вы не заметили.

Он закрыл глаза. На секунду. Потом открыл.

— Лида, — сказал он, — если бы я знал, что ты там, я бы…

— Что? — спросила я. — Что бы ты сделал?

— Я бы встал и подошёл к тебе. Потому что это ты. А она — в прошлом. И я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова думала, что ты для меня — что-то временное.

Я смотрела на него, и в горле у меня стоял ком.

— Стас, — сказала я, — я не знаю, как быть. Я не умею. Я всё время думаю, что ты привыкнешь. Что однажды посмотришь на меня и поймёшь, что я — это не то, что тебе нужно. И я не смогу это пережить... Второй раз не смогу.

— Почему второй? — спросил он тихо.

Я отвернулась к окну. За стеклом шёл дождь, и люди бежали по улице, подняв воротники.

— Потому что первый раз был с моим отцом, — сказала я, и это вырвалось раньше, чем я успела остановиться. — Он ушёл, когда мне было двенадцать. Просто бросил маму и ничего нам не объяснил. Сказал, что устал... Что ему нужно что-то другое. И я с тех пор… — я запнулась, — я с тех пор всё время жду, что кто-то посмотрит на меня и скажет то же самое. Я ведь не худышка. Не модель с обложки, как Алина...

Я не смотрела на него. Смотрела на дождь. И чувствовала, как меня разрывают старые обиды.

— Лида, — сказал он, и его голос был очень тихим. — Посмотри на меня.

Я повернулась.

— Я не твой отец, — сказал он. — И мне плевать на внешность Алины. Дело ведь не во внешности. Жить надо с человеком, а не с его светлым обликом... Прости, я не умею говорить красиво. Я не умею ухаживать... И если ты меня спросишь, почему я полюбил тебя, а не Алину, я не смогу ответить. Не потому, что боюсь соврать. А потому, что я обычный человек, и я не знаю, почему люблю. За последние несколько недель я впервые за много лет почувствовал, что живу. Не существую, не выполняю функции... А живу! И всё из-за чувств к тебе... Твои супы влюбили меня в тебя. Или твои записки?.. Я не знаю. Твои сырники, которые подгорели, но были лучшими в моей жизни — не дадут соврать... Ты как ведьма, приворожила меня к себе. И я не могу жить и думать о ком-то другом!..— Он помолчал. — Ты не «что-то временное». Ты — единственное, что имеет в моей жизни смысл.

Я слушала его, и слёзы текли по щекам, а я даже не старалась вытереть их.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли я перестать бояться твоего ухода...

— Я тоже не знаю, — сказал он. — Но я готов попробовать. Если ты готова.

Мы сидели в кафе, и дождь стучал по стеклу, и между нами было столько всего — боль, страх, надежда, — что, казалось, воздух стал плотным.

— Мне нужно время, — сказала я наконец. — Не потому что я не верю тебе. А потому что я хочу верить себе.

Он кивнул. Медленно. Как будто это стоило ему усилий.

— Хорошо, — сказал он. — Сколько нужно.

— Я не знаю, — честно сказала я.

— Тогда я буду ждать, — сказал он, и в его голосе не было ни обиды, ни нетерпения. Только спокойная, упрямая решимость. — Я умею ждать. Я, оказывается, неплохо это делаю.

***

Мы вышли из кафе вместе. Он предложил проводить меня, и я не отказалась. Мы шли под одним зонтом, и его плечо было совсем близко, и я чувствовала тепло, которое шло от него, и это тепло было таким знакомым, таким правильным, что внутри у меня всё сжималось от тоски по нему.