Я влюбилась?.. Увы.

И, кажется, он это понимал.

Всё началось с того, что квартальный отчёт, который мы всей бухгалтерией и планово-экономическим отделом собирали две недели, вдруг оказался «не таким».

Именно «не таким» — Станислав Андреевич произнёс это слово таким тоном, будто отчёт был не просто с ошибками, а лично оскорбил его мать, бабушку и всех его предков до седьмого колена.

Он стоял посреди нашего отдела с распечаткой в руках, и его серые глаза метали молнии, а я смотрела на него и думала, что даже в гневе он невероятно красив, и что это, наверное, диагноз, и что мне срочно нужно к врачу.

— Лидия, — сказал он, и я вздрогнула, потому что он смотрел прямо на меня, — это ваш блок. Здесь не сходятся цифры на три миллиона. Вы понимаете, что это значит?

— Что где-то потерялись три миллиона? — предположила я, и, судя по тому, как он сжал челюсти, это была не самая удачная шутка.

— Это значит, — процедил он, — что завтра в девять утра генеральный будет спрашивать с меня, а я буду спрашивать с вас. И до тех пор, пока мы не найдём, где потерялись эти три миллиона, никто из этого кабинета не выйдет.

Коллеги за моей спиной издали коллективный вздох обречённости. Оля тихонько начала собирать вещи, Катя с тоской посмотрела на часы, а Наташа из HR, которая зашла к нам по какому-то делу, благоразумно ретировалась, пробормотав, что у неё «внезапно образовалась встреча».

— Я останусь, — сказала я, потому что это был мой блок, моя ошибка, и моя ответственность. — Я найду.

— Вот и отлично, — отрезал Станислав Андреевич. — Остальные свободны. Лидия, через полчаса жду вас у себя с распечатками.

К семи вечера офис опустел. Свет в коридорах погас, осталась только наша полоса — наш отдел и кабинет Станислава Андреевича, — и в этой тишине каждый звук казался оглушительным: шелест страниц, щелчок мыши, скрип моего стула.

Я сидела, склонившись над таблицами, и чувствовала, как глаза постепенно превращаются в два квадратика Excel, а цифры начинают плясать перед ними, складываясь в какие-то бессмысленные узоры.

В восемь Станислав Андреевич вышел из кабинета и остановился рядом со мной.

Я почувствовала его присутствие раньше, чем увидела, — этот древесный запах, который я уже научилась узнавать из тысячи, и ощущение тепла, которое шло от него, хотя он стоял на расстоянии вытянутой руки.

— Нашли? — спросил он.

— Пока нет, — честно ответила я. — Но я проверяю по месяцам. Где-то должна быть ошибка в начислении.

Он наклонился над моим плечом, чтобы посмотреть в экран, и я замерла, потому что его лицо оказалось совсем близко — так близко, что я слышала его дыхание и чувствовала, как от него пахнет кофе и тем самым одеколоном, от которого у меня внутри всё переворачивалось.

— Вот здесь, — сказал он тихо, и его палец указал на строчку в таблице. — Посмотрите. Это не начисление. Это корректировка.

Я посмотрела туда, куда он показывал, и… да. Он был прав. Это была корректировка, которую я не учла при свёртке.

— Ох, — выдохнула я. — Я… я, наверное, не заметила.

— Не заметили, — согласился он, и в его голосе не было ни капли упрёка, только какая-то усталая мягкость. — Бывает. Давайте вместе. Я помогу.

И мы начали искать вместе.

Это было странно — сидеть рядом с ним, за одним столом, в пустом офисе, где горела только настольная лампа, и вместе перебирать цифры. Он был не таким, как обычно: не холодным, не отстранённым, а просто… уставшим.

Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, снял пиджак и повесил его на спинку стула, и я поймала себя на том, что смотрю на его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, — и думаю о том, как эти руки держали ложку, когда он пробовал мой суп.

— Лида, — сказал он, и я вздрогнула, потому что он смотрел на меня, и в его глазах была та самая усмешка, от которой у меня подгибались колени. — Вы меня не слушаете.

— Слушаю, — соврала я. — Просто… устала.

— Я тоже, — признался он, и это было так неожиданно — услышать от него такое простое, человеческое признание, — что я не нашлась что ответить.

Мы работали ещё час. Я нашла ещё две ошибки — мелкие, но важные, — и к девяти вечера цифры наконец сошлись.

— Всё, — сказала я, откидываясь на спинку стула и потягиваясь. — Теперь правильно.

Станислав Андреевич подошёл, посмотрел на экран, и его лицо на секунду осветилось чем-то похожим на облегчение.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, Лида. Вы молодец.

Я посмотрела на него, и в этот момент поняла, что мы стоим слишком близко. Что между нами не больше шага. Что его глаза — серые, как октябрьское небо, — смотрят на меня так, будто он видит меня впервые.

— Станислав Андреевич, — начала я, не зная, что скажу дальше.

— Можно просто Стас, — сказал он тихо, и это было так неожиданно, что я замерла.

— Что?

— Здесь никого нет, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом. — И уже почти ночь. И вы… — он запнулся, — вы приносите мне еду каждый день. И я не знаю, что мне с этим делать. Я не знаю, что мне делать с вами.

Я смотрела на него, и сердце колотилось где-то в горле, и я не могла дышать.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, — сказала я, хотя прекрасно знала.

— Имею в виду, — сказал он, и шагнул ближе, — что я думаю о вас постоянно. Что я жду ваши контейнеры, как мальчишка. Что я злюсь на этого вашего Витю, хотя прекрасно понимаю, что не имею права. Что я…

Он замолчал, и его рука поднялась, будто он хотел коснуться моего лица, но замерла на полпути.

И в этот момент дверь кабинета распахнулась.

— Лида! — раздался голос Вити. — Я вам принёс энергетик! Вы, наверное, устали, и я подумал…

Он замер в дверях, увидев нас. Увидев, как близко мы стоим. Увидев руку Станислава Андреевича, всё ещё поднятую в воздухе.

В кабинете стало очень тихо.

— Витя, — сказал Станислав Андреевич, и его голос снова стал ледяным, как будто кто-то щёлкнул выключателем. — Что вы здесь делаете?

— Я… — Витя растерянно переводил взгляд с меня на него и обратно. — Я принёс энергетик Лиде. Потому что она, наверное, устала, и…

— Уходите, — сказал Станислав Андреевич. — Немедленно.

— Но я…

— Я сказал, уходите!

Витя вздрогнул, поставил банку с энергетиком на стол — она покатилась и чуть не упала, — и выскочил из кабинета, и дверь за ним закрылась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба.

Мы остались одни.

Станислав Андреевич стоял, глядя на дверь, и его челюсти были сжаты так плотно, что я видела, как играют желваки. Потом он медленно повернулся ко мне, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось.

— Простите, — сказал он тихо. — Я не должен был… это непрофессионально.

— Всё в порядке, — сказала я, хотя ничего не было в порядке, и сердце у меня колотилось так, что я была уверена, что он слышит.

— Нет, — сказал он, и вдруг улыбнулся — горько, устало. — Не в порядке. Ничего не в порядке, Лида. Я ваш начальник. Я не должен смотреть на вас и… ждать вашу еду. Я не должен… — он замолчал, потом покачал головой. — Идите домой. Пожалуйста. Я закончу здесь сам.

Я хотела сказать, что он может смотреть на меня столько, сколько пожелает. Что мне в радость его внимание… Но это было бы слишком откровенно. На грани навязывания…

Смущенно кивнув, я принялась собирать свои вещи.

В коридоре было темно и тихо, и только где-то вдалеке гудел сервер. Я шла к лифту, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, и не понимала, почему плачу — от счастья или от отчаяния.

Мне только что намекнули, что, будь это возможным, мы бы встречались. Или он сделал бы шаг мне навстречу…

И даже то, что он сказал называть его просто Стасом… делало день необыкновенным и радостным.

Наверное… вот только, что он имел в виду, говоря, что не должен был?..

У лифта меня ждал Витя. Он стоял, прислонившись к стене, с банкой энергетика в руках — ещё одной, — и когда я подошла, посмотрел на меня так, что я поняла: он всё видел. Всё понял.