А утром, когда я пришла на работу, на моём столе стоял контейнер — не мой, новый, красивый, с крышкой из тёмного стекла. Внутри лежал круассан с красной рыбкой, пармезаном и салатными листьями.

Свежий, тёплый, из той самой пекарни на углу, где всегда очередь.

И записка: «Я не умею печь. Но я умею стоять в очереди. С.А.»

Я взяла круассан, откусила, и он был вкусным — по-настоящему вкусным, — и я подумала, что, может быть, счастье — это не что-то большое и сложное, а просто тёплый круассан, записка на жёлтом стикере и мужчина, который готов стоять в очереди, чтобы сделать тебе приятно.

Так и началась наша тайная жизнь…

Многое в моей жизни изменилось. Теперь я просыпалась с хорошим настроением и с предвкушением встречи.

Каждое утро я лежала в постели, смотрела на полоску света, пробивающуюся сквозь жёлтые шторы, или даже на мрачное небо за окном, и чувствовала, как внутри меня всё звенит — тихо, тонко, как будто кто-то очень аккуратно тронул струну и отошёл в сторону.

Это было не похоже на то, что я испытывала раньше.

Не было ни тяжести в груди, ни того противного ощущения, будто сердце сейчас выпрыгнет и покатится по полу. Наоборот — внутри стало просторно. Как будто я всё это время жила в комнате с низкими потолками, а теперь вдруг оказалась под открытым небом, и можно было дышать полной грудью.

Вот и сегодня я проснулась с ощущением счастья. И сразу же проверила телефон. Сообщение от Стаса — отправлено в 6:47.

«Доброе утро. Я не спал полночи. Думал о тебе. Не жалею ни о чём. С.»

Я перечитала три раза. Потом ещё три. Потом уткнулась лицом в подушку и что-то пробормотала — не то «ой», не то «господи», не то вообще что-то нечленораздельное, потому что словами это состояние не описывалось.

На работе мы договорились не афишировать. То есть мы вообще ничего не обсуждали — просто оба понимали, что если кто-то узнает, начнётся такой цирк с конями, и нам обоим мало не покажется.

Он — начальник. Я — подчинённая.

В компании, где Наташа из HR знает всё обо всех раньше, чем это происходит, и где сплетни распространяются быстрее, чем приказы по электронной почте — афишировать свою любовь — несусветная глупость.

Поэтому утром я, как обычно, пришла в офис с контейнером. Только на этот раз внутри был не суп и не рагу, а сырники — маленькие, круглые, золотистые, с изюмом, — и записка: «Я подумала, что ты, может быть, захочешь что-то не очень сложное. Просто так. Л.»

Я поставила контейнер на его стол, пока он был на планёрке, и вернулась к себе. Через полчаса он вышел из кабинета, прошёл мимо моего стола и, не останавливаясь, не глядя в мою сторону, тихо сказал:

— Сырники — это нечестно.

— Почему? — так же тихо спросила я, не поднимая головы от монитора.

— Потому что я теперь не смогу работать. Я буду думать о сырниках.

Я фыркнула — и тут же прикусила язык, потому что Оля из бухгалтерии подняла голову и посмотрела на меня с любопытством.

— Лида, ты чего? — спросила она.

— Ничего, — сказала я, — просто вспомнила один смешной случай.

Оля кивнула и вернулась к своим таблицам, а я выдохнула и посмотрела на дверь кабинета Стаса. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился запах сырников — тёплый, сливочный, с ноткой ванили.

Я представила, как он сидит там, за своим огромным столом, и ест мои сырники, и на его лице — то самое выражение, которое я видела на свидании, когда он смотрел на меня через стол в «Авроре». И мне стало так тепло и щекотно, как будто кто-то пустил по венам газировку.

Днём он написал мне в мессенджере — служебном, между прочим, где все сообщения сохраняются и могут быть прочитаны при необходимости. Но он писал так, что даже если бы кто-то прочитал, ничего бы не понял.

«Лида, у меня к вам вопрос по отчёту за третий квартал. Зайдите, пожалуйста, в кабинет».

Я зашла. Он сидел за столом, и на его лице было самое серьёзное выражение, какое я только видела. Он даже нахмурился — для правдоподобия, не иначе.

— Присаживайтесь, — сказал он, указывая на стул напротив.

Я села. Он открыл какую-то папку, повернул её ко мне, и я увидела, что внутри — не отчёт, а лист бумаги, на котором его ровным почерком было написано: «Я хотел тебя увидеть. Просто увидеть. Это нормально?»

Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня с таким невозмутимым видом, будто мы действительно обсуждали квартальный отчёт, но в уголках его губ дрожала улыбка.

— Нормально, — сказала я вслух. — Здесь всё верно.

Он кивнул и написал ещё: «Хочешь кофе сегодня после работы? Не в офисе. В том маленьком кафе на углу».

— Да, — сказала я. — Я согласна.

— Отлично, — громко произнёс он, закрывая папку. — Тогда до вечера, Лидия.

И я вышла из кабинета, чувствуя себя шпионкой в дешёвом детективе, и мне было одновременно смешно и страшно, и что-то в груди щекотало так, что я еле сдерживала улыбку.

Вечером мы встретились в маленьком кафе на углу — том самом, где подавали приличный кофе и не задавали лишних вопросов.

Он пришёл первым, сидел у окна с чашкой, и когда я вошла, встал, и я вдруг поняла, что он нервничает. По-настоящему нервничает — как мальчишка на первом свидании. Он то поправлял манжету, то трогал воротник, то смотрел на дверь, и от его волнения мне неожиданно стало очень приятно.

— Привет, — сказала я, подходя.

— Привет, — ответил он, и это простое слово прозвучало между нами так, будто мы впервые говорили друг с другом без чинов и должностей.

Мы сели, заказали кофе, и он вдруг сказал:

— Лида, ты выглядишь потрясающе!

— Спасибо, — улыбнулась я, — Это сырники волшебные.

Стас улыбнулся. И мы просидели в этом кафе два часа, разговаривая обо всём на свете. О том, как он в детстве мечтал стать лётчиком, но отец сказал, что это несерьёзно. О том, как я в детстве пекла с бабушкой пироги и думала, что это и есть настоящее счастье.

А еще он снова ворчал, что терпеть не может брокколи, но ел её год, потому что ему сказали, что это полезно.

И в тот момент я подумала, что я, наверное, единственный человек в мире, который может приготовить брокколи так, чтобы он полюбил её.

— Это вызов, — улыбнулась я.

— Это обещание, — не поддался мне он.

И мы оба рассмеялись, потому что это было так нелепо и так хорошо, что не смеяться было невозможно.

Так началась наша тайная жизнь.

Днём мы были начальником и подчинённой. Я приносила отчёты, он хмурился и делал замечания, я кивала и говорила «конечно, Станислав Андреевич». Он вызывал меня в кабинет по «важным вопросам», и я сидела напротив, с блокнотом в руках, и записывала его указания, которые на самом деле были записками вроде «Ты сегодня очень красивая» или «Я скучаю».

А вечером мы встречались в кафе, или гуляли по набережной, или сидели у меня на кухне, и он смотрел, как я готовлю. Иногда пытался помочь, и это было ужасно, потому что он не умел чистить картошку и резал лук такими кусками, что хоть выкидывай, а не суп вари.

Но он старался.

И когда я смеялась над его кулинарными подвигами, он смотрел на меня так, будто я гуру или богиня готовки.

Витя, к счастью, больше не появлялся в нашем отделе. Я видела его иногда в коридоре — он кивал мне, но не подходил, и в его глазах было что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Я знала, что он всё понимает. Знала, что ему неприятен отказ. Но я не могла ничего с этим сделать.

Сердце не спрашивает разрешения, когда выбирает.

А потом случилось то, чего я боялась.

В среду утром я пришла на работу и обнаружила на своём столе конверт. Без подписи. Внутри был лист бумаги, на котором было напечатано — не написано от руки, а именно напечатано:

«Лида,

Твои глаза как монитор —

В них можно смотреть бесконечно.

Ты — мой единственный root-доступ,

Ты — мой процесс бессмертный.

Твои губы как Wi-Fi —