— Хорошо. Давай. В семь.

Я закрыла глаза и прислонилась к стене.

Он с ней идёт на свидание!

На свидание за моей спиной!!!

Всё. Хватит.

Я должна увидеть это сама.

В семь вечера я стояла напротив ресторана «Панорама» и чувствовала себя последней идиоткой.

Было холодно. Я куталась в пальто, которое было слишком лёгким для такой погоды, и смотрела на светящуюся вывеску, и внутри у меня всё сжималось от унижения, потому что я, взрослая женщина двадцати восьми лет, стояла на улице и шпионила за своим мужчиной, который ужинал с другой.

Нет. Не своим. Я не знала, чей он теперь.

Я пришла сюда, потому что не могла иначе. Потому что если бы я осталась дома, на своей кухне с жёлтыми шторами, я бы сошла с ума. Я бы представляла их вместе — как они сидят за столом, как она смеётся, как он смотрит на неё, — и эти картинки были бы хуже любой правды.

А правда, как известно, лучше всего видна своими глазами.

Я поднялась на лифте на последний этаж, вошла в ресторан и попросила столик у окна. Девушка-хостес провела меня вглубь зала, и я села так, чтобы меня было плохо видно, но чтобы мне было видно всё.

Их столик был у панорамного окна. Алина сидела спиной к залу, и её тёмные волосы блестели в свете ламп. Стас сидел напротив, и я видела его лицо — усталое, но не несчастное. Он что-то говорил, и Алина смеялась, запрокидывая голову, и этот смех, даже беззвучный, я узнала бы из тысячи.

Я заказала чай. Потом ещё один. Потом ещё.

Я смотрела, как они едят. Как Алина наклоняется через стол, чтобы что-то показать ему в телефоне, и её рука касается его руки. Как он не отдёргивает. Как он смотрит на неё — не так, как на меня, не мягко и не тайно, а просто… смотрит. Как на человека, которого знаешь сто лет.

Я смотрела, как она смеётся над его словами, и как он улыбается в ответ — уголками губ, сдержанно, но улыбается. Я смотрела, как она что-то говорит, наклонившись вперёд, и как он кивает, и как его плечи расслабляются, будто с них сняли груз.

Он не снимал пиджак. Не расстёгивал верхнюю пуговицу. Не делал ничего из того, что делал со мной. Но он был там. С ней. И этого было достаточно.

Я сидела, пила чай и чувствовала, как внутри меня что-то медленно, очень медленно умирает.

А потом случилось то, что поставило точку.

Алина что-то сказала, и Стас покачал головой — я видела, как он улыбается, — и тогда она потянулась через стол и положила ладонь на его руку. Не на секунду. Не случайно. А так, как кладут руку на что-то, что принадлежит тебе.

И он не убрал руку.

Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, что я не смогла прочитать. Может быть, усталость. Может быть, сожаление. А может быть, что-то другое. Что-то, что я боялась назвать.

Я поставила чашку на стол. Руки дрожали.

Я сидела и смотрела, как они разговаривают, как она улыбается, как он кивает, и внутри у меня было так тихо и так пусто, будто из меня вынули всё — все чувства, все надежды, всю ту теплоту, которая жила во мне с того самого дня, когда он попробовал мой суп и закрыл глаза.

Я думала о том, что Алина была права. Что он не умеет любить. Что он привыкает к заботе, как к удобной привычке. Что он устанет. Что он уйдёт. И что я — просто ещё одна женщина, которая приносила ему еду.

Я встала, положила деньги на стол и вышла.

Они не заметили меня. Ни он, ни она. Я прошла мимо их столика — в двух шагах, — и ни один из них не поднял головы. Она что-то говорила, наклонившись к нему, а он слушал, и его лицо было таким спокойным, таким… домашним, что я поняла: вот оно. Вот его настоящая жизнь. А я — это что-то временное. Что-то, что было между ними.

Я вышла на улицу, и холодный воздух ударил в лицо. Я стояла на крыльце, смотрела на огни города и чувствовала, как слёзы текут по щекам, и не вытирала их, потому что не было сил.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Стаса: «Как ты? Всё хорошо?»

Я смотрела на эту строчку и не знала, что ответить. «Всё хорошо»? «Нет»? «Я только что видела тебя с ней, и теперь мне кажется, что я умираю»?

Я ничего не ответила. Просто убрала телефон в карман и пошла домой.

***

Дома я снова не стала готовить. Не было настроения.

Я сидела на кухне при выключенном свете, пила воду и думала о том, что я, наверное, всё придумала. Что между нами ничего не было.

Что он никогда не говорил, что любит меня. Его фразочки: «ты мне нравишься», «я хочу попробовать», «я думаю о тебе постоянно», — это всё ерунда.

А я, дура, додумала всё сама. Придумала себе сказку, в которой я — та самая, единственная, а он — мужчина, который изменился ради меня.

А он не изменился. Он просто на время перестал быть тем, кем был. А потом вернулся к тому, что привычно. К той, кто знает его сто лет. К той, кто не требует, чтобы он говорил о чувствах. К той, кто просто рядом.

Утром я пришла на работу с заявлением на увольнение в сумке.

Я не собиралась устраивать сцен. Не собиралась ничего выяснять. Я просто поняла, что не могу больше сидеть в офисе, где она ходит по коридорам и называет его «Стасиком». Не могу приносить ему контейнеры, которые он, может быть, выбрасывает. Не могу смотреть, как он улыбается ей так, как никогда не улыбался мне.

Я зашла в отдел, села за свой стол и достала заявление. Положила его перед собой и смотрела на него, наверное, минуту, прежде чем набраться смелости.

А потом в отдел вошла Наташа.

— Лида, — сказала она, и её голос был каким-то странным, — можно тебя на минутку?

Мы вышли в коридор. Наташа выглядела непривычно серьёзной — без своей дежурной улыбки, без обычной лёгкости.

— Лида, — сказала она, — я должна тебе кое-что сказать. Как представитель HR. И как человек, который к тебе хорошо относится.

— Что случилось? — спросила я, хотя уже знала.

— До меня дошли слухи, — сказала Наташа, и её голос был тихим. — Про тебя и Станислава Андреевича. Про обеды, которые ты готовишь лично для него. Про записки... Про то, что вы… — она запнулась, — что между вами что-то есть.

Я смотрела на неё и молчала.

— Лида, — сказала Наташа, и в её глазах было что-то похожее на сочувствие, — я не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Но если это правда, то это… это нарушение субординации. И если об этом узнает генеральный… — она покачала головой. — Я могу замять. Пока могу. Но слухи расползаются. И источник, насколько я понимаю, не я.

— Это Алина, разумеется! — с горечью сказала я.

Наташа не ответила. Но и не стала отрицать.

— Лида, — сказала она, — я не знаю, что у вас происходит. Но я вижу, что тебе плохо. И я вижу, что это зашло слишком далеко.

Я кивнула. Потом достала из сумки заявление и протянула ей.

— Вот, — сказала я. — Это решит проблему.

Наташа посмотрела на листок, потом на меня, и её лицо изменилось.

— Лида, ты уверена?

— Да, — сказала я, и голос у меня не дрогнул. — Я уверена.

***

Витя нашёл меня в коридоре, когда я уже собирала вещи. Он стоял в дверях, с ноутбуком под мышкой, и смотрел на меня так, будто я только что сказала, что серверы больше никогда не включатся.

— Лида, — сказал он, — это правда? Ты уходишь?

— Правда, — сказала я, складывая папки в коробку.

— Но почему? — он подошёл ближе, и его голос был растерянным. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? Это Алина? Я могу с ней поговорить. Я могу…

— Витя, — перебила я, и голос у меня дрогнул. — Не надо, пожалуйста.

Он замолчал. Стоял и смотрел, как я собираю вещи, и в его глазах было столько беспомощности, что я чуть не расплакалась.

— Лида, — сказал он тихо, — я не знаю, что произошло. Но я знаю, что ты — самый хороший человек в этом офисе. И если ты уходишь, то этот офис становится хуже. Намного хуже.

Я посмотрела на него — взъерошенного, с ноутбуком, с этим его упрямым и абсолютно серьёзным лицом, — и впервые за два дня почувствовала что-то, кроме пустоты.