До самого конкурса оставались считанные часы…

К шести вечера я, наверное, успела умереть и воскреснуть раз пять, не меньше, потому что весь день тянулся как один сплошной дедлайн, а внутри меня всё переворачивалось от одной мысли: сегодня, в большой переговорной, при свете офисных ламп и под прицелом десятков любопытных глаз, Станислав Андреевич Ковалёв будет пробовать мою еду.

Не просто пробовать — судить.

И не просто судить — смотреть на меня так, как он смотрел вчера!..

С нажимом, с этой своей едва заметной усмешкой, от которой у меня подгибались колени и путались мысли, и я потом полвечера стояла над кастрюлей, забыв, положила ли я соль, и мысленно разговаривала с ним, как с человеком, который сидит на моей кухне и молчит, потому что ему, видите ли, неловко признаться, что я готовлю вкусно.

В холодильнике стояли контейнеры, аккуратно перевязанные ленточкой, и я зачем-то проверила их трижды, хотя прекрасно знала, что там: тыквенный суп-пюре с имбирём и кокосовым молоком, куриное суфле на пару с овощами и домашние цельнозерновые хлебцы. Всё лёгкое, всё полезное, всё с любовью, потому что я не умею иначе, и если уж я влюбилась в человека, который ест брокколи на пару и считает, что это еда, то я, наверное, должна была доказать ему обратное.

…День прошёл в каком-то странном тумане. Я отвечала на письма, сводила таблицы, делала вид, что мне совершенно всё равно, и ловила себя на том, что каждые пять минут смотрю на часы, а потом на дверь кабинета Станислава Андреевича, которая то открывалась, то закрывалась, и каждый раз моё сердце подпрыгивало, словно сумасшедшее.

Витя появился в отделе после обеда, с рюкзаком, из которого торчал уголок какого-то плаката, и с таким лицом, будто готовился к запуску космического корабля, а не к кулинарному конкурсу.

— Лида, — сказал он шёпотом, хотя нас никто не слушал, потому что все были заняты своими отчётами, — я всё подготовил. У меня есть презентация с расчётом калорийности, схема подачи и даже запасной вариант на случай, если жюри попросит добавку. Я буду рядом. Я буду вашей группой поддержки.

Я в удивлении воззрилась на него — взъерошенного, с футболкой, на которой было написано «Не трогай мой сервер, он и так еле дышит», — и почувствовала что-то среднее между умилением и лёгкой паникой.

— Витя, — сказала я как можно мягче, — спасибо тебе огромное, но конкурс — это всё-таки про еду, а не про презентации. Я не уверена, что жюри оценит схемы.

— А я не для жюри, — ответил он, и уши у него стали совершенно красными, — я для вас. Чтобы вы не волновались. Я буду стоять в стороне и держать плакат. Можно?

Я хотела сказать «нет», потому что мне и так было страшно, и меньше всего на свете мне хотелось, чтобы Витя с плакатом привлекал внимание Станислава Андреевича.

Но сисадмин смотрел на меня такими пронзительными и умоляющими глазами, что я не выдержала.

— Можно, — вздохнула я. — Только плакат, пожалуйста, не слишком большой.

— Он маленький, — с гордостью сказал Витя. — Я сам нарисовал. Там написано: «Лида, вперёд! Мы в тебя верим!» И сердечко. Маленькое…

Я не стала уточнять, какого размера было это «маленькое» сердечко, потому что в этот момент в отделе появился Станислав Андреевич, и мой мозг, который до этого ещё как-то справлялся, окончательно отключился.

Он остановился в дверях, обвёл взглядом отдел, задержался на Вите с его рюкзаком, потом посмотрел на меня. И в его глазах промелькнуло что-то странное, непривычное, будто он знает мой самый страшный секрет, и раздумывает, говорить ли о нем.

— Лидия, — сказал он ровным голосом на весь отдел, — зайдите ко мне на минуту.

На ватных ногах, слегка пошатываясь от накатывающей паники, я поднялась и пошла следом за ним в кабинет. Спиной я ощущала скрещенные на мне взгляды, любопытные и удивленные, словно происходит что-то и впрямь из ряда вон выходящее.

А что, собственно, происходит? Ничего. Наверное, Станислав Андреевич хочет всего лишь сказать мне напутственное слово и приободрить.

Я очень на это надеялась!..

В кабинете Станислав Андреевич закрыл дверь, сел за стол и посмотрел на меня так внимательно, что я почувствовала, как краснею. Совершенно глупо и без повода!..

— Я хотел уточнить, — сказал он, — вы уверены, что готовы? Конкурс — это не только кулинария. Это ещё и публика. Жюри… Вопросы… Вы не боитесь?

— Боюсь, — честно призналась я, а он вдруг чуть улыбнулся, уголками губ, почти незаметно. — Но я всё равно приду. И принесу суп.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Тогда прощаемся до конкурса, Лида. И, пожалуйста, не обращайте внимания на… — он сделал паузу, подбирая слово, — на посторонние элементы. Конкурс должен быть честным.

Что он имеет в виду?! Я не поняла. Но вышла из кабинета с пылающими щеками и мыслью, что «посторонние элементы» — это, конечно же, Витя, и его плакат. Или мне показалось, что он против Вити?

Усаживаясь за свой стол, я не могла поверить, что Станислав Андреевич, кажется, всерьёз решил, что мне может помешать чья-то поддержка.

Или ему всё-таки не нравилось, что Витя крутится в нашем отделе?.. Но ведь он — болельщик, и болеть ни за кого законом не запрещено…

… К шести часам большая переговорная преобразилась до неузнаваемости. Наташа из HR, в очередном идеальном костюме, расставила столы для участников, накрыла их белыми скатертями, разложила тарелки, приборы, салфетки. В углу стоял проектор, на стене висело объявление: «Конкурс "Здоровый обед" — финал!»

Пахло кофе, невероятной смесью ароматов выпечки и вторых блюд.

Участников было пятеро, включая меня. Бухгалтерия принесла что-то вроде греческого салата с фетой и оливками, отдел логистики — запечённую рыбу с овощами, отдел продаж — куриные рулетики с творожным сыром и зеленью, IT-отдел, к моему удивлению, выставил человека с контейнером, в котором было что-то подозрительно похожее на пасту с овощами.

Я догадалась, что это, наверное, Витя всех уговорил, потому что паста была очень красивой, жирной, и совершенно не диетической.

К моему торжественному выходу Витя, кстати, уже стоял у стены, держа свой плакат. Плакат был не маленький. На нём действительно было написано «Лида, вперёд! Мы в тебя верим!» и нарисовано сердечко, которое, вопреки обещаниям, занимало примерно треть ватмана.

— Витя, — прошептала я, подойдя к нему, — это же огромное сердечко.

— Оно символическое, — ответил он с гордостью. — Я старался.

Я не нашла в себе сил ругаться, потому что в этот момент в переговорную вошла комиссия. Представитель профкома — женщина в строгом сером костюме, ещё двое мужчин из HR, и, наконец, Станислав Андреевич.

Он вошёл последним, и я сразу поняла, что он сегодня особенно тщательно одевался: тёмно-серый костюм, белая рубашка с интересной окантовкой, галстук, который он обычно не носил. Волосы уложены так аккуратно, с пробором, и это ему так шло, что я засмотрелась и чуть не пропустила момент, когда он посмотрел на меня.

Потом перевел взгляд на Витю с плакатом. И в его глазах снова вспыхнуло то самое раздражение, которое я уже научилась узнавать.

— Добрый вечер, коллеги, — сказал Станислав Андреевич, и его голос разнёсся по переговорной, заставив всех замолчать. — Мы собрались здесь, чтобы определить лучший здоровый обед. Я надеюсь, что все участники подошли к заданию серьёзно, потому что оценивать мы будем не только вкус, но и пользу, подачу и, конечно, идею.

Он обвёл взглядом столы, задержался на моём контейнере, и я вдруг поняла, что не могу дышать.

— Начнём по порядку, — сказала Наташа, сверяясь с бумажкой. — Бухгалтерия.

Бухгалтерия представила свой салат, и Станислав Андреевич попробовал его с таким лицом, будто выполнял опасный и неприятный, но крайне необходимый служебный долг. Я видела, как он медленно жуёт, кивает, что-то записывает в блокнот, и мне хотелось закричать: «Посмотри на меня! Я здесь! Я старалась!»