Ян лежит на боку возле батареи. Одна рука вытянута вдоль тела, а вторая прижата к окровавленному боку. Глаза закрыты, на бледном лице выступила испарина. Он дышит. Из приоткрытого рта вырывается хриплое дыхание, а из уголка губ по подбородку стекает струйка крови.

— Ян!.. — сажусь перед ним на колени и осторожно дотрагиваюсь до плеча, — ты меня слышишь? Открой глаза. Пожалуйста!..

И он открывает глаза. Смотрит невидящим взглядом в пустоту, а потом замечает меня. Слава богу!

— Я сейчас вызову скорую. Они быстро приедут, только дай мне свой телефон.

— Нет. — Ян с трудом разлепляет губы, — не надо никакой скорой.

— Но…

— Просто возьми ключи из кармана и уезжай. Все кончено. Ты молодец, не растерялась. Но теперь тебе нужно уехать, и… — Ян надсадно кашляет, — желательно, как можно дальше. Туда, где тебя никто, никогда не найдет. Поняла?

Я ничего не отвечаю. Просто сижу и смотрю в его глаза. Не понимаю, что чувствую. Пытаюсь вызвать злость и ненависть к этому человеку, но, почему-то, ничего не получается. Волной накрывает отчаяние и страх: кажется, что меня выбросили на берег и оставили умирать. Я знаю, что должна сделать то, что он просит. Должна, бросить его в одиночестве, но не могу. Не могу!

Люди перед Новым годом сошли с ума. Носятся по улицам, чуть ли не высунув язык: у каждого второго прохожего — пакеты с продуктами и елочные украшения. Все готовятся к празднику и задвигают проблемы на задний план в надежде, что они решатся сами, примерно в первых числах января. Обычно, я всегда подхватываю «новогоднюю волну» и уже за месяц начинаю составлять меню и думать о подарках. Правда, дарить мне их некому, но я с удовольствием покупаю милые сувенирчики самой себе. Сейчас — все иначе, и у меня есть дела поважнее, чем подарки к Новому году.

Набираю в грудь побольше воздуха, и проверяю, на месте ли сумочка: там лежат деньги, которые мне выделил Ян и банковские карты. Если честно, то я ни на что не надеюсь, и вспомнила про дачу совершенно случайно.

Я словно вернулась в детство: как и много лет назад, сижу в пыльном автобусе и смотрю в окно на заснеженные деревья и поля.

Когда-то, мы часто ездили с мамой в летний домик, и проводили на природе каждое лето. А потом она заболела, и отец сказал, что ездить в «загнивающее», бесполезное село — пустая трата времени и сил. Он много раз порывался продать дом, но, каким-то чудом, мама уговорила этого не делать. А потом началась взрослая жизнь, и я забыла про деревенскую романтику, с головой ушла в учебу и работу. Все стало другим.

Жалею ли я об этом? Наверное, да. В нашей семье наступили тяжелые времена, — я не заметила, как мама стала чахнуть, а отец все реже появлялся дома. В тот период я пережила свою первую любовную драму и рыдала в подушку от неразделенной любви. Дача больше не казалась моим спасением, и я хотела проводить в городе как можно больше времени, чтобы отвлечься от проблем.

Я хотела общаться и ходить на вечеринки. Хотела знакомиться с парнями и жить самостоятельно. Но, этого мне тоже не дали. После неудачных отношений, которые, по сути, были только в виртуальной переписке, я решила, что больше никогда не доверюсь ни одному мужчине.

Сейчас, я понимаю, что это было очень глупо. После первой личной неудачи, я добровольно спряталась в своем комфортном, спокойном мирке и даже не стала возражать отцу, когда он сказал, что мне нужно находиться дома и ухаживать за матерью, пока он занят. А занят он был круглые сутки.

На самом деле, он не заботился обо мне и не старался уберечь от «жестокой реальности». Он запер меня дома, потому что так было удобно всем. И мне в том числе.

Именно поэтому, я сейчас такая мягкотелая и неуверенная в себе. Хотя…

Вспоминаю, как выстрелила в белобрысого и содрогаюсь. Если я смогла совершить подобный поступок, то не такая уж я и мягкотелая. После той ночи мне пришлось пережить настоящий ад. Ад, который не забыть никогда.

Самое простое было — найти съемное жилье на окраине. А самое сложное — привезти туда Яна, и сделать так, чтобы это никто не заметил. Несколько недель я не выходила из квартиры: заказывала продукты и лекарства на дом. Мне пришлось перекрасить волосы в черный цвет и вставить линзы темно-карего цвета.

Я боюсь каждого случайного взгляда на улице и даже сейчас нервничаю и стараюсь не смотреть лишний раз на людей. Прошло несколько недель после нападения и перестрелки, но, я до сих пор не знаю, нашли ли тех отморозков.

Ян сказал, что мне не нужно об этом думать, и что он с этим разберется, как только встанет на ноги. Ему повезло, что удар получился смазанным и не задел жизненно важные органы.

Иногда, мне вообще кажется, что этот мужчина — бессмертный. Бывший спецназовец, опасный бандит, властный, угрюмый, нелюдимый. Это — все он. А я так и не поняла, как к нему относиться. Как к спасителю или как к своему врагу? Сейчас мы с ним на равных условиях, и я больше не вздрагиваю, когда вижу автомат в дальнем углу шкафа.

Значит ли это, что я стала такой же, как он? Нет. Даже думать об этом не стану!..Сегодня все решится, и я, наконец, смогу уйти. Наше вынужденное соседство слишком затянулось, и привыкать я к этому — не хочу. Я устала каждый день находиться в напряжении.

— Конечная!

Автобус резко останавливается, и я хватаюсь за поручень. До домика идти совсем немного — наша дача находится сразу за поворотом на первой улице, и пока бреду по дорожке, чувствую легкий трепет. Что, если отец не сдержал слово и продал дом без нашего согласия? Он мог это сделать. Сейчас я это прекрасно понимаю. Никто не приезжал сюда более пяти лет, и я не удивлюсь, если увижу за забором новых хозяев.

К счастью, ожидания не оправдались. Наш маленький домик ни капли не изменился: темно-бордовая, покатая крыша с флюгером ласточкой, сверкает на солнце издалека. На кровле тонким слоем лежит снег, а по дорожке у самой калитки недавно ходил ничейный, уличный кот.

Я останавливаюсь у входа и задумчиво разглядываю кошачьи следы. Вокруг так тихо, что, кажется, будто звенит воздух. Мне жаль видеть, как дом медленно умирает. Но, такая участь ждет любое жилище, если в нем слишком долго не будет людей.

Нахожу запасной ключ в старой кадке возле покосившегося забора и открываю калитку. Внезапно посещает шальная мысль: а что, если я останусь здесь? Спрячусь, и пробуду тут до тех пор, пока не почувствую себя в безопасности? Дача принадлежала моей маме, и вряд ли о ней узнают люди Крета. Даже я сама вспомнила про дом не сразу, так что говорить о…

Открываю дверь и подпрыгиваю от неожиданности: по дощатому полу в сенях мечется маленькая, серая мышка. Надо же, дом не пустует.

Все в запустении, но на маленькой кухне царит идеальный порядок: только в гостиной по полу разбросаны какие-то бумаги. Мама никогда бы этого не допустила. Старые письма валяются на полу, некоторые из них разорваны пополам. На журнальном столике видны отпечатки пальцев: кто-то облокотился на столешницу и смахнул пыль. Стоп.

Я останавливаюсь посреди комнаты и смотрю под ноги. Неужели, в доме кто-то был? Отпечатки пальцев совсем свежие, но следов взлома нет. Это может значить только одно: сюда приезжал отец. Снова вспоминаю слова белобрысого о том, что я — не дочь Казначея. Все это — полная чушь. Если я не его дочь, то — чья?

Моя мама не могла встречаться с другим мужчиной, это исключено. Она так самоотверженно любила папу, что всю свою жизнь посвятила ему. Наверняка, она знала, что у него были любовницы, но закрывала на это глаза и просто продолжала его любить. Ее любовь была чистой и безграничной. А я была всего лишь послушной и кроткой дочерью, которая никогда не лезла в чужие дела и старалась быть незаметной. Я старалась «не мешать», даже если видела, что это необходимо.

Я — копия собственной матери. Покорная, молчаливая, привыкшая плыть по течению и не хватать звезд с неба. Хорошо это или плохо? Не знаю. Наверное, со стороны, я кажусь бесхребетной и не самостоятельной.