Повздыхав над своей возможной печальной участью, я направилась к артефакту. Протиснулась между Себастьяном и деканом, сказав что-то, не помню, что именно, – слова вылетали сами собой, пока я шла к глобусу.

Эуфем из своего кресла пропищал со злорадством: «Давай, дорогуша, положи руки на артефакт».

В полной тишине я наклонилась к слегка потёртому макету Земли. С жадностью начала рассматривать такие родные очертания материков, океанов, горных массивов. Погладила белые шапочки полюсов. Нашла точку, подписанную «Москва»…

Всхлипнула от избытка чувств и вместо того, чтобы послушно положить ладони, крутанула шар. Не знаю зачем! Руки сделали это сами – мы так развлекались в школе на уроках географии, пока учителя не было в классе.

Земля покрутилась вокруг своей оси, остановилась. Несколько секунд ничего не происходило, а потом глобус начал низко гудеть и засветился, из него повалил густой дым...

В зале поднялся шум. Король завизжал, что я испортила реликвию и буду казнена… Но мне было плевать: я заворожённо смотрела, как дым из шара стал расползаться в стороны, менять очертания, пока не принял очертания дерева. Генеалогического древа!

На его макушке высветилось имя – «Кейтлин Флейм». На ветвях под ним повились два других имени: «Мариша Бланик» и «Эдвард Флейм». Ниже в соответствии с порядком родства, проступали другие имена, много. Но я в них не всматривалась, потому что по залу разнёсся механический голос:

«Испытуемый рождён в мире Эрдарис, королевство Ландора. Родители: Мариша Бланик и Эдвард Флейм, брак законный. Приёмные родители: Павел Вознесенский и Ольга Вознесенская. Братьев и сестёр нет. Детей нет. Все предки мертвы».

После этого артефакт затрещал, сверкнул ещё раз и втянул дымное дерево обратно в себя, как будто ничего и не было. Над залом повисла такая плотная тишина, что, казалось, слышно, как бьются сердца всех, кто здесь находился.

Я хлопала глазами, понимая, что ничего не понимаю. При чём здесь Эрдарис и Ландора, если я родилась на Земле? Или артефакт сказал это не обо мне?! Но тогда о ком, если его трогала только я?!

Наверное, он просто сломался!

Приняв эту версию, я перевела взгляд на короля: "Ну, что скажете, ваше величество? Что дальше?"

Но Эуфем сказать ничего не мог – она сидел с синюшным лицом и, опустив подбородок на грудь, хрипел. Ой, чую, сбудется пророчество Мусаки! Лопнет Его Ввеличество…

Видимо, не одна я это поняла, потому что к королю уже бросился худой мужчина в целительской мантии. Начал доставать из саквояжа какие-то артефакты, водить ими над королём. Вокруг них сгрудилось несколько стражников, начали тревожно переговариваться…

Я повернулась к Себастьяну, чтобы спросить, что мне делать дальше. Он шагнул ко мне, протягивая руки. В общем, ещё пара секунд, и я бы оказалась в его объятиях, но…

Не судьба.

От двери, раскидав державших его стражников, ко мне кинулся Орисий Верфёльд. Потрясая скованными руками, бледный, с дикими глазами он наступал на меня и орал так, что заложило уши:– Это ложь! Нет! Ты умерла! Умерла!

Добраться до меня бешеный боров не смог: сначала его оттолкнул Себастьян, потом подоспели стражники и начали крутить его. Инквизитор с яростью отбивался, лицо у него перекосилось, глаза вылезли из орбит. Верфёльд брызгал слюной и продолжал орать:– Ты сдохла, мелкая тварь! Я своими руками задушил тебя подушкой, выродок поганого Эдварда Флейма!

Я попятилась. Спиной влетела в объятия Себастьяна и замерла, не в состоянии отвести взгляда от обезумевшего "папаши".

Его повалили на пол, но он выл и продолжал плеваться словами. И в каждом его выкрике была такая ненависть ко мне, что меня замутило.– Задушил тебя подушкой. А перед этим твоего папашу убил! И твою мать, эту шлюху, подстилку Флейма, отправил к нему! Заслужила...

Один из стражей размахнулся и ударил Орисия чем-то по голове. Тот захрипел, задёргался. После второго удара обмяк и, наконец, затих.

В зале наступила тишина, разбиваемая только надсадным дыханием Эуфема и звяканьем склянок, которые лекарь подносил к посиневшим королевским губам.

Целитель продолжал колдовать над хрипящим в кресле королём. Орисий громоздкой неподвижной кучей лежал на полу, но никто не спешил его поднимать. Зал тревожно гудел – стражники и преподаватели громко переговаривались, обсуждая происходящее.

Я стояла, прижавшись лопатками к груди Себастьяна, и старательно запрещала себе думать о том, что выдал «глобус». Нет-нет, ничего не хочу знать! Я подумаю об этом… завтра. Или послезавтра! Потому что артефакт сказал какую-то ерунду. Наверняка это проделки подлой Лизи!

Я повернула голову и посмотрела на «привидение», а она внимательно слушала, о чём шепчутся ректор и декан. Её лицо странно подёргивалось, черты лица то расплывались, то опять принимали прежний вид.

– Ты её видишь? Ту девушку возле твоего дяди и декана Алоиди? – спросила я у Себастьяна.

– Вижу. Она помешала мне, когда ты пошла к артефакту! – с досадой ответил он.

– Странно. Это то самое привидение, о котором я тебе рассказывала. Это Инфанта! Я её вижу, и ты видишь, а больше никто, – сообщила я. Сейчас я была готова о чём угодно думать, только не о дурацкой информации из «глобуса»! Я не могу быть неродной моим маме и папе!

– Я тоже вашу Инфанту вижу, между прочим. Или ты меня уже в расчёт не берёшь, Катенька? Хотя ты у нас вовсе и не Катя Вознесенская, кажется? – недовольно выдал Мусака у моих ног.

– Цыц! – прикрикнул на него Себастьян и крепче обнял меня. – Кате и так плохо, ты ещё лезешь со своим детским поведением и обидами. Тоже мне, сютрик, называется!

«Ой-й! – заволновалась я. – Сейчас мой обидчивый кот устроит Себастьяну аттракцион мокрых ботинок и расцарапанных ног!».

Уже была готова вмешаться, но не понадобилось.

Мусака на слова Себастьяна распушился, зашипел, как закипевший чайник... И сдулся. Только пробурчал себе под нос: «Ходют тут всякие, и чужой хозяйкой, как своей, командуют!». И всё: затих, привалившись обратно к моей ноге. Чудеса-а-а!

В этот момент на полу зашевелился инквизитор. Сначала поднял голову, потом попытался встать.

Одновременно в своём кресле открыл глаза и громко закашлялся жирдяй-король. Кое-как сел прямо. Обвел мутным взглядом зал. Остановился на Орисии и прохрипел:– Почему он ещё тут?! Я приказал арестовать его… Он преступник, все слышали его признания. Он убийца! Взять его!

Охрана вроде бы дернулась выполнять приказ, но как-то лениво. А Орисий сел и захрипел, почему-то глядя на меня:– Заткнись, жирная вонючка. Ты на троне сидишь только благодаря мне. На допросе я такого про тебя расскажу! – и взвыл: – Ненавижу-у! Это все ты, мерзость!

– Заткните ему рот! Живо! – взвизгнул король, и двое воинов всё же шагнули к Орисию. Один поднял руки, создавая магическое плетение, второй наклонился над Орисием и замахнулся, чтобы ударить… Оба ничего не успели сделать.

Дверь зала медленно, с протяжным громким скрипом открылась. Все головы, как по команде, повернулись: на пороге стояла очень высокая женщина в алом платье, похожем на одежду католических кардиналов. Только вместо кардинальской шапочк ее голову закрывал глубокий капюшон, алый, как кровь.

При её появлении на зал опустилась странная вязкая тишина. Затрещали и начали гаснуть магические светильники. Кто-то судорожно выдохнул, и снова тало тихо-тихо.А женщина неспешно пошла к королевскому креслу. Эуфем вцепился в подлокотники, челюсть у него отвисла. Недавно красное лицо побелело до зеленоватого оттенка, а в глазах плескался такой ужас, словно у нему приближалось привидение. Или смерть с косой.

И никто, ни один охранник короля даже не шевельнулся, чтобы перегородить ей дорогу.

Может, и правда, в этом мире смерть приходит в таком виде?

– Катя, – прошептал Мусака у моих ног, – эта женщина пугает меня больше, чем король. У неё вид, будто она всех присутствующих уже мысленно похоронила.