Я смотрю на эти два дурацких номера в его руке, потом на его счастливое лицо, на котором нет больше ни грамма прежней серой усталости, и понимаю, что этот марафон длиною в жизнь мы с ним точно пройдем до самого конца.

Прижимаюсь затылком к его плечу, переплетаю свои пальцы с его пальцами и счастливо выдыхаю:

— Только если с заварным кремом, Даниил Викторович. Только с заварным.

Пять лет спустя

Суббота, восемь утра.

В нашей залитой майским солнцем кухне пахнет вовсе не альпийской свежестью и не дорогим селективным парфюмом.

Здесь пахнет подгоревшей овсянкой, детской присыпкой, банановым пюре и тотальным, вселенским разгромом.

Я стою у плиты в шелковом халате, на спине которого красуется четкий отпечаток детской ладошки из творожка, и пытаюсь одной рукой помешивать кашу, а другой — удержать на весу годовалую Василису.

Василиса Данииловна, унаследовавшая от отца темно-карие глаза, командный голос и абсолютное неприятие отказов, в данный момент пытается засунуть мой золотой кулон в рот и требовательно рычит.

Но главное представление разворачивается в центре кухни, на полу с подогревом.

Там, распластавшись во весь свой рост прямо поверх развивающего коврика с пищащими бегемотами, лежит гроза совета директоров, владелец заводов, газет, пароходов и мой законный муж — Даниил Викторович Коршунов.

На нем — серые домашние треники и футболка, а на лбу, прямо над сурово сдвинутыми бровями, намертво приклеена розовая силиконовая наклейка с единорогом.

Сверху на его грудной клетке восседают двое четырехлетних бандитов — наши близнецы Сашка и Мишка. Оба в пижамах с динозаврами, оба кудрявые, русые и пухлощекие — моя точная копия, только с папиным маниакальным блеском в глазах.

— Пациент, не двигайтесь! У вас отвалился мотор! — сурово командует Сашка, с размаху шлепая Даниилу на лоб и щеки круглые желтые стикеры от бананов «Чикита», которые они, очевидно, стащили из фруктовницы. — Мишка, неси насос!

— Это не насос, это тоно-метла! — пыхтит Мишка, отчаянно пытаясь натянуть на отцовский бицепс мой старый, списанный из больницы манжет от тонометра, который я отдала им на растерзание еще зимой.

Резиновая груша с победным свистом болтается у Даниила прямо перед носом.

— Счас мы тебя надуем, папа! Как шарик!

Чуть поодаль, на барном стуле, как старый римский патриций в ложе Колизея, восседает наш раскормленный до состояния мехового пуфика кот и с ленивым презрением наблюдает за реанимацией хозяина дома.

— Мужики, имейте совесть, вы мне сейчас печень отдавите, — хрипит Даниил из-под двойного детского пресса, но даже не пытается их скинуть.

Наоборот, осторожно придерживает обоих широкими ладонями за пижамные штаны, чтобы не кувыркнулись на пол.

— Саня, только в глаз банан не засади, я этим глазом еще квартальный отчет должен посмотреть! Анна Сергеевна! Врача в студию! Тут групповое нападение на беззащитного вкладчика вашей больницы!

Я выключаю конфорку, перехватываю Василису поудобнее на своем крутом бедре — за пять лет и две беременности я не похудела ни на грамм, а местами даже приобрела еще более рубенсовские масштабы, от которых мой муж теряет рассудок с каждым годом все сильнее, — и поворачиваюсь к мужу.

— Терпите, Даниил Викторович, — с самым серьезным видом произношу я, опираясь поясницей о столешницу. — Вы сами в прошлые выходные учили их играть в «скорую помощь» на коте. Кот спрятался за диван, теперь ваша очередь проходить диспансеризацию. Саша, пульс у папы проверил?

— Плохой пульс! — авторитетно заявляет Сашка, прикладывая ухо прямо к отцовскому подбородку. — Там внутри булькает! Кажется, он съел что-то запрещенное!

Я прищуриваюсь, переводя взгляд с макушки сына на подозрительно виноватое лицо мужа, из-под спины которого на полу вдруг обнаруживается предательская крошка слоеного теста.

— Даниил... — мой голос падает до тех самых децибел из третьей палаты. — Ты опять ночью лазил в холодильник к моей заначке? Я же просила: эклеры со сливочным кремом — это стратегический запас матери семейства! У тебя холестерин на верхней границе нормы!

— Аня, клянусь, это не я, это Барсик дверцу лапой открыл, а я просто спасал продукт от заветривания! — Даниил пытается сделать честные глаза, но с желтой наклейкой «Чикита» на переносице и розовым единорогом на лбу это выглядит так комично, что я не выдерживаю и начинаю хохотать.

Но тут Мишка решает, что консервативное лечение не помогает, и тянется к стоящей на полу корзине с игрушками, извлекая оттуда огромный пластиковый игрушечный шприц с красной пружинкой внутри.

— Все, папа, щас будет укол! — радостно орет младший, заходя с тыла. — Как мама говорила! Чтоб не бегал по чуланам!

— А вот это уже нарушение Женевской конвенции! — рявкает Даниил, в секунду сгребая обоих визжащих от восторга пацанов в охапку, как двух полосатых поросят, и легко поднимается с пола во весь свой огромный рост, зажав по сыну под каждой мышкой. — Отбой учебной тревоги! Бригада скорой помощи отправляется мыть руки и есть овсянку! Кто последний до ванной — тот остается без мультиков!

Близнецы, хохоча и теряя по дороге тапки, высыпаются из его рук и с топотом табуна диких мустангов уносятся в коридор, сбивая по пути коврики.

В кухне внезапно наступает тишина. Только Василиса у меня на руках сонно чмокает губами, уткнувшись носом в вырез моего халата, да за окном шумят зелеными кронами сосны.

Даниил делает два шага ко мне.

Он все еще взъерошенный, теплый со сна, пахнущий моим ванильным гелем для душа, детским шампунем и тем самым родным кедровым одеколоном, от которого у меня до сих пор бегут мурашки.

Муж осторожно забирает из моих рук засыпающую дочку, перекладывает ее на свое широкое левое плечо — малышка тут же доверчиво обхватывает его за шею пухлыми ручонками, — а правой рукой притягивает меня к себе за талию, вжимая в свой горячий бок.

— Я люблю тебя, доктор Морозова-Коршунова, — тихо шепчет он, наклоняясь и целуя меня в висок, потом в щеку и наконец накрывая мои губы долгим, теплым, бесконечно нежным поцелуем со вкусом утреннего кофе и того самого украденного ночью заварного крема.

Я прикрываю глаза, прижимаясь к нему всем телом, и кладу свободную ладонь ему на грудь — прямо на то самое место, куда пять лет назад в приемном покое давила руками в холодных синих перчатках, не пуская его с каталки.

Тогда там билось загнанное, больное, одинокое сердце человека, который бежал в никуда.

А сейчас под моей теплой ладонью ровно, мощно и спокойно стучит самый надежный мотор во Вселенной.

Я открываю глаза, аккуратно отлепляю с его носа желтую банановую наклейку и приклеиваю ее поверх старого, едва заметного белого шрамика от катетера на его правом запястье.

— И я люблю тебя, Даниил Викторович, — тихо улыбаюсь я, заглядывая в его любящие, смеющиеся глаза. — Пульс шестьдесят восемь. Синусовый ритм. Вы абсолютно здоровы.

— Еще бы, — хмыкает он, еще крепче прижимая к себе меня и сопящую на плече дочку, пока из ванной доносится грохот упавшего стаканчика с зубными щетками и радостный вопль близнецов. — С таким-то главврачом. Моя Валькирия. Пойдем спасать ванную комнату, пока они нам потоп не устроили.

И мы идем — рука об руку, плечом к плечу, по нашему шумному, сумасшедшему, залитому солнцем дому, в котором больше никогда и никому не будет холодно и одиноко.