— А это еще что?! У тебя кровь идет! И что за убогая повязка из прошлого века?! Где медсестры? Где вообще твой лечащий врач?! Почему за тобой никто не следит, пока ты тут истекаешь кровью в этой дурацкой пижаме?!

— Лечащий врач занят, — процеживаю я, крепче зажимая пальцами пульсирующую точку поверх бинта. — Она выбирает для меня иглу потолще. И не ори, Кристина, от твоего ультразвука у меня сейчас второй приступ начнется. Уезжай домой. Со мной все в порядке.

— В каком ты порядке, посмотри на себя! — Кристина возмущенно всплескивает руками, и ее модные браслеты тонко звенят на запястьях в тишине палаты. — Это государственная больница, что ли? Или какой-то ведомственный приют для бедных? Кто тебя ведет? Какой-нибудь спившийся дед-профессор или вчерашняя троечница из провинции поступившая в медуниверситет по квоте?!

При слове «троечница» у меня внутри что-то опасно щелкает.

Перед глазами тут же встает Анюта — с ее упрямо сжатыми полными губами, бесстрашным серым взглядом и тем, как профессионально, четко, без единого лишнего движения она работала в реанимационном боксе, пока я орал на нее благим матом.

— Мой врач — лучший специалист в этом отделении, — отрезаю я тоном, от которого у моих топ-менеджеров обычно начинается нервный тик. — Поэтому закрой рот и не лезь не в свое дело. Мы разведены, Крис. Твоя забота опоздала ровно на полгода.

Но остановить Кристину, когда она вошла в роль благородной спасительницы, невозможно даже танковым снарядом. Ее глаза сужаются, губы сжимаются.

— Ах, лучший специалист?! — взвизгивает она, разворачиваясь на шпильках к двери. — Ну вот я сейчас пойду к заведующему и лично посмотрю в глаза этому «лучшему специалисту», у которого такие важные пациенты ходят по битому стеклу с кровотечением в антисанитарии! Я тут всех на уши поставлю! Я им устрою прокурорскую проверку!

Белое пальто взметается, и прежде чем я успеваю встать, дверь с грохотом захлопывается.

Слышно как по коридору в сторону сестринского поста и процедурного кабинета дробно стучат ее каблуки.

В палате повисает мертвая тишина. Только вода капает с края тумбочки в лужу на полу.

Стас медленно поворачивает ко мне голову, смотрит на мою окровавленную руку, потом на закрытую дверь и философски изрекает:

— Слушай, Дань... А ведь твоя докторша сейчас реально идет сюда с полным шприцем магнезии. И в очень плохом настроении. Как думаешь, у Кристины страховка стоматологию покрывает?

Я срываю с вешалки свой синий халат, накидываю его прямо поверх полосатой пижамы и, наплевав на босые ноги, битое стекло и ноющую руку, рвусь к двери.

Потому что если эта гламурная дура сейчас откроет свой рот на мою Морозову — инфаркт в этом отделении случится уже не у меня.

Я выхожу из процедурного кабинета, бережно неся перед собой металлический лоток, накрытый стерильной салфеткой.

Под салфеткой покоится мое личное оружие возмездия — десятикубовый шприц с сульфатом магния и длинной иглой для внутривенных инъекций.

В простонародье — «горячий укол», после которого даже самые борзые олигархи лежат смирно, шелково и исключительно на животе.

В коридоре кардиологии тихо, пахнет кварцевой лампой и валерьянкой.

Но эту благостную тишину внезапно разрывает звук, совершенно чуждый нашему отделению: яростный цокот шпилек по больничному линолеуму.

Проходит минута и из-за угла вылетает нечто в белоснежном пальто до пят, распространяя вокруг себя такой плотный шлейф противного парфюма, от которого у любого астматика наверняка случился бы бронхоспазм даже через закрытую дверь.

Блондинка.

Тощая, как рентгеновский снимок в профиль, с вытянутыми утюжком прядями, острыми скулами, и губами, накачанными с таким запасом, что в случае кораблекрушения они спокойно удержат на плаву средних размеров баржу.

Она подлетает к сестринскому посту, где маленькая Любочка как раз заполняет температурные листы, и с размаху хлопает ладонью с золотыми браслетами по стойке.

— Где заведующий этим хлевом?! — ее голос срывается на пронзительный фальцет. — Кто лечащий врач в третьей палате?! Подать мне его сюда сию же секунду!

Я медленно подхожу к посту и спокойно ставлю лоток на край стойки.

— Во-первых, не кричите, вы в кардиологии, тут у людей миокард слабый. А во-вторых, лечащий врач перед вами. Морозова Анна Сергеевна. Вы, собственно, кто и по какому вопросу нарушаете санитарный режим без бахил?

Блондинка резко разворачивается ко мне.

Ее взгляд за темными очками сдвигается вниз, упирается в мою шапочку с корги, скользит по бейджику и замирает.

Она медленно, театрально стягивает очки с переносицы, обнажая глаза цвета стали, обрамленные нарощенными ресницами категории «опахало султана».

— Вы?! — она оглядывает меня с ног до головы с таким брезгливым недоумением, будто я — таракан, случайно заползший в ее утренний авокадо-тост. — Вот это — лечащий врач Даниила Викторовича?! Девушка, я просила доктора, а не буфетчицу, которая по ошибке надела медицинский халат!

За спиной слышится, как Любочка шумно втягивает воздух и предусмотрительно отодвигается вместе со стулом вглубь поста. Она знает: когда мои брови приподнимаются под таким углом, лучше находиться вне радиуса поражения.

Я же не моргаю.

Наоборот, расплываюсь в самой вежливой, спокойной улыбке, которой нас учили на кафедре медицинской этики для общения с пациентами в стадии острого психоза.

— Я понимаю ваше замешательство, — мягко, почти сочувственно говорю я, разглядывая ее неподвижный, идеально отполированный ботоксом лоб. — Когда в верхнюю треть лица вколото столько нейротоксина, кровоснабжение лобных долей неизбежно страдает, и когнитивные функции снижаются. Буквы на бейджике складывать в слова становится тяжело. Давайте я помогу: там написано «к-а-р-д-и-о-л-о-г». Высшая категория. А вы, я так понимаю, та самая бывшая жена, ради которой наш несостоявшийся марафонец сегодня чуть не уехал в морг?

Идеально нарисованные брови Кристины пытаются сдвинуться к переносице, но ботокс стоит насмерть, поэтому у нее только хищно раздуваются ноздри переделанного носика.

— Да как ты смеешь, хамка провинциальная?! — шипит она, делая шаг ко мне и нависая всей своей тяжелой люксовой аурой. — Ты хоть понимаешь, кто там лежит?! И в каком он состоянии по твоей вине?! У него вся палата в битом стекле, воняет какой-то дешевой забегаловкой, а из руки хлещет кровь сквозь убогую марлю! Тебя где учили, в ПТУ при коровнике?! Ты же типичная троечница по квоте, которую взяли в ординатуру только потому, что в государственную богадельню никто приличный идти не хочет!

При словах «хлещет кровь» у меня внутри все мгновенно подбирается, профессиональный инстинкт бьет тревогу, но прежде чем я успеваю сделать шаг в сторону палаты, Кристина преграждает мне путь, скрещивая руки на груди.

Ее взгляд с нескрываемым, ядовитым злорадством проходится по моей фигуре — по полной груди, по крутым бедрам, плотно обтянутым мятными брюками, по мягкому животу.

— Впрочем, о чем я говорю, — она кривит свои пухлые губы в презрительной усмешке, намеренно повышая голос так, чтобы слышали выглянувшие из ординаторской врачи. — Какая там медицина, когда ты себя-то в руках удержать не можешь.

Она замолкает на миг и злорадно кивает глядя на меня в упор.

— Ты в зеркало себя видела, «высшая категория»? Кардиолог, который весит как центнер комбикорма! Да к тебе страшно близко подойти — ты же в дверной проем боком входишь!

Она недобро усмехается.

— Небось, пока Даня там кровью истекал, ты в подсобке третью булку с майонезом дожевывала? Неудивительно, что ты такая злая — на такую тушу в жизни ни один нормальный мужик не посмотрит, разве что слепой санитар с перепоя!

В коридоре повисает гробовая тишина. Даже капельница у деда из пятой палаты, вышедшего погулять по коридору, перестает поскрипывать колесиками.