— Боюсь, что если вы умрете в мою смену, мне придется заполнять тридцать страниц посмертного эпикриза, а я ненавижу бумажную работу! — я резко выдергиваю руку из-под его пальцев, чувствуя, как начинают гореть щеки. — Короче, режим постельный. Телефон — только на час в день. Диета — стол номер десять: никаких стейков, кофе и чая. Только паровая треска, протертые супчики и полный эмоциональный покой. Если увижу в коридоре — лично привяжу к кровати простынями. Вес у меня, как вы заметили, солидный, узел затяну морской!

Я разворачиваюсь на каблуках, и выхожу из палаты под его тихий, хрипловатый смешок, который догоняет меня уже в коридоре:

— Жду с нетерпением, Анна Сергеевна! Вязать узлы — это почти ролевые игры!

Чертов извращенец. Инфарктник недоделанный!

Через десять минут я уже с грохотом ставлю пластиковый поднос на раздачу в нашей больничной столовой.

Здесь царство густого пара, запаха тушеной капусты, жареного минтая и вечного кулинарного праздника, которым заправляет тетя Зина в накрахмаленном колпаке.

— Анечка, солнышко, тебе как обычно? — расплывается в улыбке буфетчица, глядя на меня с материнской нежностью человека, который искренне считает, что врач должен быть упитанным, иначе пациенты подумают, что в больнице плохо лечат.

— Мне сегодня двойную порцию антистресса, теть Зин, — мрачно говорю я. — Солянку, пюрешку с подливой, две котлеты и вон ту ромовую бабу, которая смотрит на меня с таким сочувствием.

— И мне того же, только вместо бабы — кусок селедки под шубой, а то у меня с утра в смотровой три бабки подрались из-за очереди, — раздается сзади звонкий голос.

Ко мне пристраивается Светка — наш гинеколог, моя лучшая подруга и полная моя противоположность: тощая, как велосипед, рыжая, с вечным набором саркастических шуточек и в очках в леопардовой оправе.

Мы плюхаемся за наш любимый угловой столик у окна, заляпанного осенним дождем.

Я с наслаждением втыкаю ложку в густую, пахнущую копченостями и лимоном солянку.

Первая ложка обжигает язык и проваливается внутрь, немного примиряя меня с суровой действительностью и обитателем третьей палаты.

— Ну, рассказывай, — Светка деловито подцепляет вилкой розовый слой майонезной свеклы. — Любочка уже разнесла по всему отделению, что ты в приемнике какого-то олигарха чуть ножницами не кастрировала и футболку на нем порвала, как страстная тигрица. Говорят, мужик — чистый секс, только злой как собака.

— Мужик — чистый геморрой, Свет, — я с остервенением отпиливаю кусок котлеты. — Типичный альфа-самец с синдромом Бога. Чуть кони не двинул на марафоне, потому что с бывшей поспорил! Представляешь уровень интеллекта? Тридцать восемь лет лбу! Так он еще и по моим габаритам проехался, не успев с каталки слезть. Сказал, что мой максимум — это спринт до буфета за расстегаями!

Светка замирает с вилкой у рта, а потом начинает так хохотать, что за соседним столиком вздрагивают интерны-травматологи.

— Да ладно?! Прямо так и сказал?! И что, он еще живой или ты его сразу дефибриллятором приложила?

— Почти. Назначила ему паровую треску без соли на неделю. Пусть страдает, — я вздыхаю, переводя взгляд на надкусанную ромовую бабу, щедро политую белой помадкой, и аппетит вдруг куда-то улетучивается.

Я опускаю глаза на свой живот, уютно обтянутый мятной тканью, и невольно втягиваю его.

— Хотя, если честно, Свет... он ведь прав. В смысле, не в том, что хамло трамвайное, а в том, что меня реально стало слишком много. Я в прошлые выходные джинсы покупала — еле влезла в пятьдесят шестой. Продавец на меня смотрела как на дирижабль.

— Ой, вот только не начинай эту шарманку! — Светка грозно тычет в меня вилкой. — Ты видела себя в зеркало, Морозова? У тебя лицо как у куклы, кожа персиковая, ни одной морщины, а за такую грудь, как у тебя, половина пациенток нашего пластического хирурга почку продаст! У меня вон тридцать восьмой размер с ботинками в карманах, и что толку? Мой бывший говорил, что спать со мной — как обнимать мешок с суповым набором! Мужикам не угодишь: то им кости мешают, то им булочки жмут.

— Одно дело — булочки, Свет, а другое — когда у тебя из личной жизни за последние два года только кот Барсик и ночные смены в неотложке…

Говорю и одновременно гоняю ложкой оливку по тарелке, чувствуя, как внутри под ребрами противно тянет тем самым глухим, вязким одиночеством, которое обычно накатывает по вечерам в пустой съемной однушке.

— Я ведь все это просто заедаю. Приходишь домой в девять утра после суток — ноги гудят, в голове звон, в квартире тишина, хоть волком вой. Намажешь батон маслом с колбасой, нальешь сладкого чаю — и вроде кто-то тебя пожалел, согрел.

Замолкаю отправляя в рот оливку.

— А потом в лифте видишь такого вот... Даниила Викторовича. Который пахнет миллионами, бегает марафоны и смотрит на тебя как на экспонат из кунсткамеры. И понимаешь, что между вами — пропасть. В тридцать килограммов и три миллиона рублей в месяц.

— Между вами, подруга, не пропасть, а искра в двести двадцать вольт, — хитро щурится Светка, отпивая компот из граненого стакана. — Я же тебя знаю. Если бы он тебя просто взбесил, ты бы сейчас спокойно доедала свою бабу и обсуждала со мной тромболитическую терапию. А ты сидишь вся красная, глаза горят, и котлету так режешь, будто мечтаешь с него трусы стащить, чтобы посмотреть, все ли там так же масштабно, как его гонор!

— Свят-свят, гинеколог в тебе не спит даже за обедом! — я фыркаю, но предательская улыбка все равно трогает губы. — Да ну его к черту. Выпишу через неделю, и забуду как страшный сон. Мне сейчас только романа с пациентом-психопатом не хватало для полного счастья.

В этот момент в кармане моего халата коротко и требовательно вибрирует рабочий пейджер, а следом разрывается мобильный. На экране высвечивается имя медсестры с поста: «Любочка».

Я нажимаю на зеленую трубку и прикладываю телефон к уху.

— Аня! Анна Сергеевна, беги сюда скорее! — в трубке слышится грохот падающей металлической стойки для капельниц и чей-то отборный, бархатистый мат на заднем плане. — Твой из третьей палаты сорвал датчики, отобрал у санитарки телефон и заявил, что если ты сейчас же не явишься к нему в палату лично, он закажет сюда доставку из грузинского ресторана на все отделение и сожрет три хачапури прямо на посту! И кажется... кажется, курьер с шашлыками уже в лифте!

Я медленно опускаю телефон, глядя на притихшую Светку, которая с восторгом дожевывает селедку.

Внутри меня вместо привычной усталости вдруг поднимается горячая, злая, совершенно сумасшедшая волна азарта.

Я аккуратно отодвигаю от себя недоеденную ромовую бабу, вытираю руки бумажной салфеткой и решительно поднимаюсь из-за стола.

— Подержи-ка мою котлету, Светка, — говорю я, хрустнув костяшками пальцев. — Пойду покажу этому марафонцу, куда именно в нашей больнице принято засовывать шампуры с шашлыком.

Дверь третьей палаты распахивается от моего пинка так резко, что со стены чуть не слетает плазменная панель. Да-да, палата платная у него и есть телевизор, душевая кабинка и много всего другого.

Картина маслом: посреди стерильного больничного царства, на передвижном столике для медикаментов, где еще утром лежали шприцы и ампулы с гепарином, возвышается гора фольгированных контейнеров.

По палате плывет такой густой, бесстыдный аромат бараньего шашлыка с дымком, кинзы, чеснока и горячего сулугуни, что у меня во рту мгновенно собирается слюна, а в голове — план умышленного убийства.

Сам виновник торжества сидит на краю кровати, свесив босые ноги.

Казенная полосатая рубашка распахнута до середины груди, обнажая рельефный торс с прилипшим кругляшом забытого датчика, а в руках он держит огромный, лоснящийся от сливочного масла хачапури по-аджарски.