— Угрожаете лечащему врачу, Даниил Викторович? — я задираю подбородок, встречая его взгляд на расстоянии поцелуя.

Дышать тяжело, сердце грохочет как сумасшедшее, но уступить ему сейчас — значит проиграть эту войну навсегда.

— В палату. Марш. А китайцам ваш друг напишет, что у генерального директора внеплановый технический перерыв. По состоянию совести!

Я резко разворачиваюсь, с победным видом выхожу из процедурной под ошеломленным взглядом Любочки и направляюсь прямиком в ординаторскую — прятать трофеи в сейф для сильнодействующих препаратов.

А за моей спиной в тишине отделения раздается тихий, полный темного предвкушения голос Даниила:

— Стас... отменяй китайцев. Кажется, у меня тут намечается куда более жесткое слияние и поглощение. Иди домой, дальше я сам.

Я провожаю взглядом ее широкие, крутые бедра, обтянутые мятной тканью, пока дверь ординаторской не захлопывается с победным лязгом.

В коридоре повисает звонкая тишина. Пахнет спиртом, моим разорением на четыре миллиарда и ее чертовым шампунем.

Идти на таран бессмысленно.

С этой женщиной в лобовую не повоюешь — у нее броня в четыре пальца, взгляд разъяренной валькирии и весовая категория, позволяющая просто сесть на меня сверху, если я попытаюсь вскрыть ее сейф. Тем более с одной рабочей рукой.

Правое запястье под тугим бинтом глухо пульсирует, напоминая о том, как она минуту назад стояла передо мной на коленях, перемазанная моей кровью, и материла меня дрожащим голосом.

В груди снова поднимается та самая странная, горячая волна.

Черт возьми, да меня за всю жизнь так никто не отчитывал!

Даже отец в девяностые, когда я угнал его «девятку».

— Шеф, ты чего лыбишься? — Стас осторожно трогает меня за плечо, возвращая на грешную землю. — Я не понял, мне реально звонить в Шанхай и говорить, что ты сдался в плен кардиологу? Нас же сожрут вместе с акциями!

Я поворачиваю голову к своему главе юротдела. Улыбка сходит с моего лица, уступая место холодному, расчетливому азарту.

— Сдаются только слабаки, Стас. А мы меняем тактику, — я понижаю голос до заговорщицкого шепота, косясь на маленькую медсестру Любу, которая на посту делает вид, что очень увлеченно пересчитывает баночки для анализов, но уши явно держит торчком. — Сейчас я делаю вид, что раскаялся и пошел спать. А у тебя есть ровно десять минут, чтобы достать мне другой ноутбук с выходом в сеть и найти в этой богадельне слепую зону, куда Анна Сергеевна не заглядывает со своими шприцами.

— Где я тебе в субботу в больнице ноутбук рожу?! — шипит Стас, округляя глаза. — До офиса сорок минут по пробкам!

— Купи у интернов, возьми в аренду у главврача, ограбь регистратуру — мне плевать! — отрезаю я и громко, на весь коридор, театрально вздыхаю, прижимая здоровую руку к груди. — Эх, ладно... Пойду прилягу. Права Анна Сергеевна, здоровье дороже денег.

Любочка на посту удовлетворенно кивает, делая какую-то пометку в журнале.

Я же, шаркая больничными тапками и сутулясь, как образцовый пенсионер на курорте, плетусь в сторону своей палаты, а Стас пулей вылетает к лифтам.

Ровно через двенадцать минут мы сидим в самом надежном укрытии этого этажа — в бельевой каморке старшей сестры хозяйки, в самом конце глухого больничного аппендикса.

Здесь темно, тесно и пахнет как в прачечной советского пионерлагеря: хозяйственным мылом, горячим утюгом, хлоркой и сухой лавандой от моли.

Вокруг нас до самого потолка возвышаются стеллажи, забитые тугими стопками накрахмаленных простыней, полосатых пижам и ватных матрасов.

Я сижу верхом на перевернутом пластиковом баке для грязного белья.

На мне все тот же халат, надетый поверх пижамы. Так себе наряд, но выбирать не приходится.

Сам Стас сидит на корточках перед стопкой байковых одеял, на которой водружен древний, обклеенный стикерами с котиками и аниме розовый ноутбук.

Выяснять, у какой именно практикантки и за сколько тысяч рублей мой юрист выкупил это чудо техники, я даже не стал.

— Свет держи ровно, не тряси, — сквозь зубы командую я, поправляя ворот пододеяльника здоровой левой рукой, пока Стас подсвечивает мне лицо фонариком со своего запасного телефона, изображая студийный софтбокс. — Включай камеру. Погнали.

Экран мигает.

В окошке зума появляются четверо невозмутимых китайских топ-менеджеров на фоне панорамных окон шанхайского небоскреба и наш переводчик.

Первые пять минут они подозрительно щурятся на странный белый фон за моей спиной — там в полумраке бельевой громоздятся тюки с наволочками, — но я беру инициативу с места в карьер.

— Господин Ли, рад видеть. Извините за смену локации, инспектирую новые складские терминалы в закрытом режиме, связь глушат, — вру я, не моргнув и глазом, и тут же перехожу к цифрам по фрахту и пошлинам.

Мы рубимся полтора часа.

В каморке становится душно, как в финской сауне.

Розовый ноутбук надрывно гудит кулером, грозясь взлететь, как вертолет, у Стаса затекают ноги, и он периодически беззвучно матерится, разминая колени среди рулонов какой-то коричневой бумаги.

У меня ноет перетянутое запястье, по спине под халатом течет пот, но голова моя ясная, как никогда.

Я давлю их по ставкам, выкручиваю руки по срокам, отбиваю каждый цент. Адреналин, запущенный еще утром Анной Сергеевной, работает лучше любого допинга.

— Итак, господа, четыре миллиарда двести миллионов, предоплата тридцать процентов в юанях до вторника, — чеканю я, чувствуя, как победно сжимается кулак. — Документы у вас на почте. Жду подписи.

Господин Ли медленно склоняет голову в знак согласия, улыбается и произносит через переводчика:

— Вы жесткий переговорщик, господин Коршунов. Мы подписываем.

В эту самую секунду, когда я уже тянусь здоровой рукой, чтобы нажать кнопку «Завершить конференцию», замок на двери бельевой сухо щелкает.

Дверь распахивается настежь, впуская в наше подполье яркий свет коридора.

На пороге, держа в руках пустую пластиковую корзину для физраствора, замирает Морозова.

Пауза длится ровно три секунды.

Я сижу на мусорном баке, Стас стоит перед моими коленями на четвереньках с телефоном-фонариком в зубах, а из розового ноутбука со стикерами «Сейлор Мун» доносится вежливое китайское «До свидания, мистер Коршунов!».

Я молниеносно захлопываю крышку ноутбука.

Анюта медленно переводит взгляд с розового корпуса на лицо Стаса, потом на белье за моей спиной, и наконец упирается глазами в мое лицо.

Если бы взглядом можно было проводить дефибрилляцию, меня бы сейчас подбросило до потолка и обуглило.

Ее ноздри раздуваются, грудь под мятной тканью ходит ходуном, а щеки наливаются таким густым, сочным румянцем, что она становится похожа на закипающий самовар.

— Юристу — на выход. Бегом. Три секунды, — ледяным, абсолютно безжизненным голосом произносит она, даже не поворачивая головы к Стасу.

Мой верный боевой товарищ, прошедший со мной рейдерские захваты и налоговые проверки, молча подхватывает под мышку розовый ноутбук и бочком, по стеночке, пулей выскальзывает в коридор, предательски прикрыв за собой дверь с той стороны.

Мы остаемся вдвоем в тесной каморке, набитой бельем. Между нами — полметра пространства, пропахшего лавандой и пылью.

— Вы... вы... — Анюта делает шаг на меня, с такой силой сжимая пластиковую корзину в руках, что та жалобно трещит. — Да вы просто клинический психопат, Даниил Викторович! Я полчаса бегаю по всей больнице! Я подняла на уши охрану! Я думала, вы свалились где-нибудь в туалете с повторным кровотечением и умираете! А вы сидите в чулане на баке для грязных простыней, в халате, и торгуетесь с китайцами по розовому ноутбуку?!

Она наступает на меня, загоняя спиной в мягкую гору матрасов.

В полумраке бельевой ее глаза кажутся огромными, блестящими, а голос звенит от такой искренней ярости пополам с плохо скрытым облегчением, что у меня внутри разливается пьянящее торжество.