Его темный, тяжелый взгляд демонстративно ползет вниз.

По моей высокой груди, обтянутой мятной тканью хирургического костюма пятьдесят шестого размера, по крутым, совсем не модельным бедрам, которые сейчас упираются в металлический край его каталки, по полным предплечьям.

Нахальная, ядовитая усмешка кривит его бледные губы.

— По крайней мере, я знаю, как выглядит беговая дорожка, Анна Сергеевна, — цедит он, делая паузу, чтобы перевести сбитое дыхание, но не отводя глаз от моей талии. — Хотя откуда вам понять азарт марафона. Ваш личный рекорд — это, небось, спринт до больничного буфета, пока горячие расстегаи не разобрали?

В боксе повисает тишина, нарушаемая только мерным попискиванием кардиомонитора и гулом вентиляции под потолком.

У меня внутри все мгновенно закипает — знакомой, густой волной злости, от которой начинают покалывать кончики пальцев.

За годы в медицине и двадцать пять лишних килограммов, набранных на ночных дежурствах, заедании стресса и гормональных сбоях, я выслушала немало.

Но чтобы мне хамил недобитый инфарктник, которому я вообще-то жизнь спасаю?!

Я не отступаю ни на миллиметр.

Наоборот, подаюсь вперед, нависая над ним всей своей внушительной, мягкой, но сейчас чертовски грозной массой, и с лязгом опускаю металлический лоток с инструментами прямо рядом с его ухом.

Он вздрагивает.

— С расстегаями у нас напряженка, Даниил Викторович, — мой голос звучит приторно-сладко, но в глазах, кажется, искрит так, что можно поджигать спиртовые салфетки. — Зато буфетчица тетя Зина откладывает мне лучшие эклеры с заварным кремом. И знаете что? Мои коронарные сосуды при этом чистые, как слеза младенца. А вот ваши, судя по кардиограмме, забиты холестерином.

Я беру шприц с гепарином, сбиваю щелчком пузырек воздуха и выпускаю тонкую прозрачную струйку вверх.

В свете холодных люминесцентных ламп игла зловеще поблескивает.

— Вы меня пугаете, доктор, — хрипит он, но вместо страха в его зрачках разгорается какой-то нездоровый, чисто мужской кураж.

Он смотрит снизу вверх на мое раскрасневшееся лицо, на полные губы, на ложбинку между грудей, которая призывно темнеет в вырезе костюма, когда я склоняюсь к катетеру на его сгибе локтя.

— Не боитесь, что если вы на меня случайно облокотитесь, мне понадобится еще и травматолог? Ребра могут не выдержать... такой широкой души.

— Зато сердце сразу встанет на место, — огрызаюсь я, намеренно крепко сжимая его горячее, жилистое запястье своей мягкой, прохладной ладонью. — Называется прекардиальный удар. Очень эффективная штука при фибрилляции, могу продемонстрировать прямо сейчас. Бесплатно. По полису ОМС.

Когда я ввожу препарат в порт катетера, мое бедро сквозь тонкую ткань брюк плотно прижимается к его плечу.

Даниил вдруг резко втягивает носом воздух. И дело явно не в гепарине.

Его пальцы, только что безвольно лежавшие на простыне, внезапно оживают и с неожиданной силой перехватывают мою свободную руку чуть выше локтя, там, где заканчивается рукав.

Его ладонь обжигающе горячая, и она сжимает мою полную руку так крепко, что на коже наверняка останутся следы.

— У вас руки холодные, Морозова, — уже совсем другим, низким и севшим голосом произносит он, не разжимая пальцев.

Его большой палец медленно, почти неосознанно проводит по нежной коже на внутренней стороне моего предплечья, посылая вдоль позвоночника совершенно неуместный сейчас разряд тока.

— Оправдываете фамилию? Или всех пациентов так... замораживаете?

— Только тех, кто много разговаривает по дороге в операционную, — я пытаюсь высвободить руку, но он держит цепко, несмотря на слабость.

Между нами натянута такая звенящая струна взаимного раздражения и какого-то дикого, первобытного притяжения, что воздух вокруг, кажется, густеет и начинает горчить.

— Руку уберите, Даниил Викторович. А то я решу, что у вас гипоксия мозга началась и вы берега путаете.

Он криво улыбается одними уголками губ, не сводя потемневших глаз с моего лица.

В его взгляде больше нет насмешки — только жадный, изучающий интерес мужчины, который внезапно обнаружил, что булочка с корицей на самом деле начинена битым стеклом и острым перцем.

— Никакой гипоксии, — шепчет он, когда я наконец сбрасываю его захват и берусь за поручни каталки, чтобы везти его к лифту в рентген-хирургию. — Просто проверяю, настоящая вы или мне под вашими лекарствами галлюцинации показывают. Слишком уж вас... много, Анна Сергеевна. Во всех смыслах.

— Привыкайте, — бросаю я сверху вниз, с силой толкая тяжелую каталку к распахнутым дверям бокса. — Следующие две недели я ваш лечащий врач. Я вам устрою такой марафон на овсянке на воде и паровых котлетах, что вы мои эклеры в своих эротических снах видеть будете.

Я везу его по гулкому больничному коридору, чувствуя спиной и затылком его тяжелый, немигающий взгляд, а на коже предплечья — фантомный жар от его пальцев.

И самое паршивое в этой субботе даже не то, что этот невыносимый сноб испортил мне конец смены.

Самое паршивое — что в отражении стеклянных дверей лифта я вижу собственную дурацкую, предвкушающую улыбку.

Два часа спустя я вхожу в третью палату кардиологического отделения, сжимая в руках папку с результатами коронарографии и свежими анализами крови как боевую алебарду.

В палате пахнет уже не больницей, а филиалом «Газпрома».

На тумбочке возле окна выстроилась батарея бутылок с какой-то альпийской водой в стекле, на стуле аккуратно висит новый темно-синий халат, а сам виновник торжества полулежит на поднятом изголовье кровати.

На нем — больничная пижама, которая на его широких плечах трещит по швам, но даже в этом казенном ситце в жуткую полосочку он умудряется выглядеть так, будто сейчас начнет скупать контрольные пакеты акций.

Правое запястье перетянуто тугой давящей повязкой после катетера, а в левой руке он уже держит смартфон, яростно надиктовывая голосовое сообщение.

— ...и передай совету, что если они сольют тендер без меня, я лично пущу их на органы. Благо, связи в медицине у меня теперь есть, — Даниил поднимает взгляд и, заметив меня, тут же расплывается в ленивой ухмылке. — О, а вот и мой главный трансплантолог. Ну что, Анна Сергеевна, сколько мне осталось? Успею переписать завещание на кота или вы уже заказали оркестр?

Я подхожу к кровати вплотную, так что край матраса упирается мне в бедра, и с грохотом захлопываю папку прямо перед его носом.

От резкого потока воздуха прядь его темных волос взлетает вверх.

— Оркестр отменяется, Даниил Викторович. Можете выдохнуть, инфаркта у вас нет, — я складываю руки на груди, отчего вырез моего хирургического костюма натягивается, и вижу, как его взгляд моментально, как по рефлексу Павлова, ныряет туда и только через секунду возвращается к моему лицу. — Тропонины в норме, некроза ткани не случилось.

— То есть вы порезали мою футболку просто из личной неприязни к спорту? — он победно вскидывает бровь и уже делает движение, чтобы спустить длинные ноги в смешных больничных тапках на пол. — Отлично. Где мои штаны?

— А вот штаны свои вы увидите не раньше чем через неделю! — я ладонью упираюсь в его грудь, прямо в распахнутый ворот пижамы, и с силой впечатываю его обратно в подушки.

Кожа под моей рукой сухая и горячая.

— У вас нестабильная стенокардия и жесточайший коронароспазм на фоне обезвоживания, стресса и пяти литров эспрессо, которые вы наверняка залили в себя перед стартом! Вы стояли одной ногой в реанимации, а другой — в крематории. Еще бы сто метров вашего идиотского марафона ради бывшей, и ваш «пламенный мотор» накрылся бы окончательно.

Он не пытается убрать мою руку. Наоборот, накрывает мою пухлую кисть своей широкой, шершавой ладонью с перебинтованным запястьем и чуть сжимает.

— Заботитесь обо мне, Морозова? — его голос падает на октаву, превращаясь в низкое, вибрирующее мурлыканье, от которого у меня внизу живота предательски сжимается. — Боитесь, что если я сбегу, вам больше не на ком будет отрабатывать свой командирский баритон?