Стас аккуратно прикрывает дверь, поворачивается ко мне и сгружает злополучные пакеты на подоконник, подальше от моей кровати.

Сетку с какими-то уродливыми толстокожими апельсинами он бросает мне прямо в ноги.

— Лобио тебе не положено, камикадзе, — спокойно заявляет мой начальник юридического отдела и по совместительству единственный человек на планете, которого я еще не уволил за прямоту.

Он расстегивает пуговицу пиджака и садится в кресло для посетителей, закидывая ногу на ногу.

— Слышал, что Анна Сергеевна сказала? Паровая треска и ромашковая клизма. Лично я полностью на стороне официальной медицины. Тем более такой... эффектной.

— Она не эффектная, она бешеная! — я вскакиваю с кровати, игнорируя легкое головокружение и противный холодок в грудине.

Начинаю мерить шагами палату.

Казенные тапки позорно шлепают по линолеуму, полосатые штаны парусят на голенях.

— Ты видел, что она устроила?! Я заплатил за эту конуру, а ко мне относятся как к буйному из вытрезвителя! Футболку изрезала, телефон отбирает, жрать не дает! Да я эту клинику со всеми потрохами куплю к понедельнику и перепрофилирую под склад автозапчастей! А ее отправлю заведовать медпунктом в Воркуту! Будет там белым медведям свои эклеры впихивать!

Стас молча наблюдает за моей тирадой, подперев кулаком подбородок.

На его лице играет та самая снисходительная ухмылка, за которую мне обычно хочется запустить в него тяжелым пресс-папье.

— В Воркуту ты ее не отправишь, Дань, — лениво тянет он. — Потому что в Воркуту тебе летать далеко, а судя по тому, как ты на ней сейчас повис, тебе эта докторша жизненно необходима в шаговой доступности. Я уж думал, ты совсем ослеп после развода со своими силиконовыми нимфами. А тут надо же — руки распустил, глаза горят, пульс под двести. Ожил, курилка.

Я резко останавливаюсь у окна и отворачиваюсь, упираясь здоровой рукой в холодный подоконник.

Прямо перед носом шуршит фольга от хачапури. Из пакета невыносимо вкусно тянет сливочным маслом.

Сглатываю голодную слюну и злобно щурюсь на серый осенний дождь за стеклом.

— Заткнись, Стас. Она меня просто бесит. Ненавижу, когда бабы командуют.

— Конечно-конечно. Именно поэтому ты зажал ее между ног и за талию хватал. Чисто из ненависти, — хмыкает он, но уже в следующую секунду его голос теряет всякую иронию, становясь жестким и сухим. — А если серьезно, Даня — ты клинический идиот. Тебе тридцать восемь лет. У тебя бизнес в четырех странах, две тысячи человек в штате, а ты чуть не сдох на мокром асфальте в парке Горького под камерами журналистов. И ради чего? Чтобы Кристина в своих соцсетях увидела, какой ты альфа-самец, и локти искусала?

Я сжимаю челюсти так, что во рту появляется фантомный привкус железа.

— Я не ради Кристины бежал. Я спор закрывал. Сказал, что выбегу из полутора часов — значит, выбегу.

— Ты кому это втираешь, мне?! — Стас подается вперед, упираясь локтями в колени. — Я тебя с третьего курса экономфака знаю! Когда она полгода назад ушла к этому малолетнему фитнес-блогеру и брякнула на прощание, что ты превратился в скучного стареющего папика в костюме, у тебя же кукуху напрочь сорвало!

Друг замолкает и выразительно смотрит на меня.

— Было же!

— Ничего подобного, — фыркаю я.

— Было. Ты из спортзала не вылезал, колени там гробил, жрал какую-то траву, спал по четыре часа! Да ей плевать, Дань. Она твои отступные в Дубае прожигает, пока ты тут свои сосуды на прочность проверяешь. Забудь ты про нее. Перелистни. Иначе в следующий раз эта твоя пышная Валькирия с ножницами реально не успеет тебя откачать.

Слова друга бьют точно в солнечное сплетение — туда, где еще утром жгло каленым железом.

Стас прав. И оттого, что он прав на все сто процентов, мне хочется выть или крушить больничную мебель.

Полгода я жил в каком-то стерильном, пластиковом вакууме, доказывая пустоте, что я еще ого-го.

А сегодня утром, когда небо над финишной аркой вдруг качнулось и рухнуло мне на грудь бетонной плитой, единственной мыслью в голове было не имя бывшей жены.

Было тупое удивление: «И это все?».

А потом надо мной склонилось круглое, сердитое лицо с выбившейся рыжей прядью, пахнущее хлоркой и чем-то забытым, домашним.

Ее пухлая ладонь легла мне на грудь, будто удерживая на этом свете.

А потом… Потом она без грамма лести, без заискивания перед моим статусом, просто взяла за шкирку и вытащила меня с того света.

Я тянусь к пакету на подоконнике — черт с ним, со Стасом, хоть кусок сыра отщипну, пока никто не видит.

Делаю резкий шаг, но предательская больничная тапка на тонкой подошве попадает на влажное пятно на линолеуме.

Нога едет в сторону. Чтобы не рухнуть, я инстинктивно выбрасываю правую руку и со всего маху опираюсь перебинтованным запястьем о жесткий край тумбочки.

В руке вспыхивает острая, режущая боль.

Бутылка альпийской воды летит на пол и с оглушительным звоном разлетается на десятки зеленых осколков, заливая мои босые ступни ледяной газировкой.

— Твою ж!.. — шиплю я сквозь зубы, хватаясь за правую кисть.

По плотному белому бинту, прямо там, где утром в лучевую артерию вводили катетер, стремительно расплывается ярко-алая, пульсирующая клякса.

За секунду она увеличивается до размеров пятирублевой монеты и начинает капать на полосатую штанину.

— Допрыгался, марафонец! — Стас вскакивает с кресла, бледнея, хватает меня за здоровое плечо и силой усаживает на край кровати, подальше от битого стекла. — Руку вверх подними, дубина! Там же артерия! Сейчас кнопку нажму!

Он тянется к красной клавише вызова персонала над изголовьем, но в этот самый момент дверь палаты распахивается без стука.

Только вместо разъяренной Анны Сергеевны на пороге возникает облако тяжелого, удушливого парфюма с нотами барбариса, от которого у меня мгновенно начинает ломить виски.

Кристина.

В белоснежном пальто в пол, с идеальной укладкой «подружка серфера», в темных очках на пол-лица и с крошечной сумкой, которую я же ей и дарил на прошлую годовщину.

Она замирает на пороге, брезгливо оглядывая лужу воды с осколками на полу, пакеты с остывающим шашлыком на подоконнике и меня — босого, в дурацких казенных штанах и с окровавленным бинтом.

— Боже, Даня... — она картинно прижимает узкую ладонь с красивым маникюром к губам, стягивая очки на кончик переделанного у лучшего хирурга носа. — Мне когда Светлана из твоего секретариата позвонила, я думала — это шутка! Ты в каком-то бомжатнике лежишь?! Почему на полу стекло?!

Стас медленно убирает палец с кнопки вызова, засовывает руки в карманы брюк и с абсолютно каменным лицом отходит к окну, всем своим видом показывая: «Разгребай сам, родной».

— Что ты здесь делаешь, Крис? — мой голос звучит глухо.

Удивительное дело: я смотрю на женщину, из-за которой еще четыре часа назад чуть не загнал себя в гроб, и не чувствую вообще ничего, кроме глухого раздражения.

Словно смотрю рекламный ролик по телевизору, который нельзя переключить.

Кристина кажется плоской, ненастоящей, вырезанной из глянцевого журнала — особенно на фоне воспоминания о живой, горячей, пышущей праведным гневом Морозовой.

— Как что?! Приехала спасать твою репутацию и тебя самого! — Кристина цокает каблуками, аккуратно обходя лужу по дуге, и брезгливо морщит носик, принюхиваясь. — Фу, чем тут воняет? Луком и бараниной?! В кардиологии?! Дань, ты совсем с ума сошел после нашего развода? Зачем ты потащился на этот марафон, если у тебя здоровье уже не то? Я же говорила тебе еще весной — в твоем возрасте надо на детокс в Швейцарию ездить, на капельницы с глутатионом, а не с двадцатилетними мальчиками соревноваться!

Она подходит ближе и вдруг замечает бурое пятно на моем запястье. Ее тонкие, нарисованные по линейке брови взлетают к линии роста волос.