Она искала меня. По всей больнице. Боялась, что я свалился с кровотечением.

— Между прочим, Анна Сергеевна, вы только что присутствовали при историческом моменте, — я неторопливо поднимаюсь с бака, дергаю плечом и остаюсь в распахнутом халате прямо перед ней.

В тесноте каморки нам буквально негде развернуться — ее высокая, пышная грудь при каждом гневном вдохе почти касается моей грудной клетки.

— Я только что заработал четыре миллиарда двести миллионов рублей. Из них десять миллионов я прямо в понедельник переведу на счет вашего отделения. Купите себе новый аппарат УЗИ, почините крышу в ординаторской и закажете тете Зине годовой запас эклеров.

— Да подавитесь вы своими миллиардами! — вскрикивает она.

И в порыве праведного гнева швыряет пустую корзину на кучу белья и тыча указательным пальцем мне прямо в грудь — туда, где под кожей гулко и ровно бьется сердце.

— Вы понимаете, что деньги на том свете не принимают?! У вас давление наверняка опять под двести! Вы почему не можете просто лечь и полежать, как все нормальные люди?! Почему вам обязательно надо со мной воевать на каждом шагу?!

— Потому что с вами чертовски приятно воевать, Морозова, — я перехватываю ее тычущий палец своей здоровой рукой, сжимая всю ее мягкую, теплую ладошку в своем кулаке, и делаю полшага вперед, окончательно вжимая ее спиной в мягкую стопку чистых байковых одеял на стеллаже.

Она замирает, судорожно втягивая воздух.

Здесь, в полутьме, среди запаха чистого белья и сухой лаванды, вся эта больничная субординация слетает как шелуха.

Нет больше врача и пациента.

Есть только я — уставший, но абсолютно счастливый от победы мужик, и она — теплая, живая, настоящая женщина, от которой у меня сносит крышу сильнее, чем от любых тендеров.

Я поднимаю ее пойманную руку к своим губам и медленно, глядя ей прямо в расширившиеся серые глаза, целую костяшки ее пальцев.

Ее кожа пахнет антисептиком и чем-то сладким, ванильным — наверняка тем самым недоеденным обедом.

— Я победил, Анна Сергеевна, — тихо говорю я, не отпуская ее пальцев от своих губ и чувствуя, как по ее руке пробегает крупная дрожь. — Сделка закрыта. Больше никаких звонков, никаких ноутбуков и никаких бывших жен. Теперь я полностью в вашей власти. Можете вести меня в палату и наказывать. Только учтите... мне сегодня слишком везет. Я могу потребовать призовой раунд.

Анюта смотрит на меня, ее губы дрожат, пытаясь собраться в строгую врачебную складку, но вместо этого она вдруг шумно выдыхает:

— Вы невыносимы, Коршунов... Клянусь Гиппократом, я вам сейчас такую капельницу поставлю — до понедельника будете спать без задних ног!

Но руку свою из моей ладони она почему-то так и не выдергивает, когда ведет меня за собой из темной каморки обратно в светлый больничный коридор.

Стоит нам переступить порог бельевой и оказаться под яркими лампами коридора, как дурман лавандовой полутьмы слетает с меня в одно мгновение.

Я резко, с возмущенным рывком выдергиваю свою кисть из его горячей ладони, будто опомнившись, что тащу за руку не нашкодившего первоклассника, а взрослого, наглого мужика в больничном халате.

Костяшки пальцев, которых секунду назад касались его губы, предательски горят, и от этого я завожусь еще сильнее.

— Шагом марш в палату! — командую я, разворачиваясь к нему вполоборота и указывая рукой вдоль коридора. — И только попробуйте свернуть к автомату с кофе, Коршунов!

— Анна Сергеевна, у вас замашки конвоира со стажем, — огрызается Даниил, но послушно идет рядом.

Он пытается сохранить вид победителя, только что закрывшего сделку века, но я-то вижу, как предательски блестит испарина на его висках и как осторожно он несет свою перебинтованную правую руку.

— Я же сказал: вопрос закрыт. Вы получите свой аппарат УЗИ, я получу свой контракт. В бизнесе это называется «вин-вин». Могли бы и поздравить вместо того, чтобы пилить меня взглядом.

— Поздравить?! — я останавливаюсь так резко, что он едва не налетает на меня своей широкой грудью, и поворачиваюсь к нему лицом.

Вокруг снуют медсестры, санитарка катит тележку с пустыми тарелками, но мне уже плевать на зрителей. Меня несет, как скорый поезд под откос.

— С чем вас поздравить, Даниил Викторович?! С тем, что у вас инстинкт самосохранения на уровне инфузории-туфельки?! Вы видели в седьмой палате дедушку с ходунками, мимо которого мы сейчас прошли? Ему восемьдесят два года, у него три шунта в сердце, и он слушается каждого моего слова, потому что хочет дожить до правнуков! А вам тридцать восемь, и вы ведете себя как капризный подросток в пубертате, который назло мамке решил отморозить уши!

Лицо Даниила темнеет, на скулах снова проступают желваки.

Он явно не привык, чтобы его отчитывали при свидетелях, да еще и сравнивали с дедушками.

— Не перегибайте, Морозова, — цедит он сквозь зубы, понижая голос и делая шаг вперед, чтобы закрыть меня своей широкой спиной от любопытных глаз санитарки. — Я не уши отмораживал, я спасал годовой бюджет компании. Если бы я не вышел на связь, две тысячи человек в Приморье остались бы без премий к Новому году. А может, и без работы! Вы лечите людей по одному, а я отвечаю за тысячи. Так что давайте без этой дешевой педагогики.

— Ах, благодетель вы наш! Герой капиталистического труда! — я всплескиваю руками, распахивая перед ним дверь третьей палаты, где уборщица уже вытерла лужу с осколками, но в воздухе все еще витает слабый дух нашей недавней битвы за шашлык. — Заходите, спаситель человечества! Только объясните мне, глупой бюджетнице, одну простую вещь: кто будет платить премии вашим людям во Владивостоке, если их генерального директора вперед ногами вынесут из бельевого чулана?!

Я захожу следом и с глухим стуком закрываю дверь.

Злость во мне булькает вперемешку с тем самым липким, холодным ужасом, который я испытала полчаса назад, когда заглянула в пустую палату и увидела на простыне следы его крови.

— Вы хоть понимаете, что я пережила, когда не нашла вас ни в палате, ни в туалете, ни на посту?! — мой голос звенит и срывается на высоких нотах, я хватаю со стула манжету тонометра и иду на него, как тореадор на быка. — Садитесь на кровать! Живо! Я бегала по этажам, заглядывала под каждую лестницу! У вас после коронарографии артерия раскровила, гемоглобин упал, сосуды в тонусе — вы могли потерять сознание в любой запертой подсобке, и мы нашли бы вас только к утреннему обходу, уже остывшим!

— Да ничего бы со мной не случилось, со мной Стас был! — рявкает он в ответ, но все же тяжело опускается на край матраса.

Он пытается выглядеть грозным, задирает подбородок, но я вижу, как мелко подрагивают пальцы его здоровой руки, когда он упирается ладонью в колено.

Силы, которые держали его на чистом кураже полтора часа перед китайцами, стремительно уходят, оставляя после себя серую, пепельную тень под глазами.

— Хватит делать из меня хрустальную вазу, Анна Сергеевна! Я мужик, а не кисейная барышня! Подумаешь, пара капель крови и легкий спазм!

— Пара капель?! — я с треском раздираю липучку тонометра и грубовато, но ловко оборачиваю жесткую ткань вокруг его левого плеча, прямо поверх закатанных рукавов пижамы.

Его бицепс под моими пальцами твердый и горячий, как раскаленный утюг.

— Вы взрослый, умный мужчина, Даниил Викторович, а ведете себя как полный эгоист! Вам наплевать на себя — хорошо, ваше право! Но вам наплевать и на тех, кто вокруг вас с ума сходит! На вашего Стаса, который в коридоре бледный как стена стоял! На медсестер, которые за вас головой отвечают! На меня, в конце концов!

Я начинаю яростно качать резиновую грушу.

Воздух с шипением наполняет манжету, сдавливая его руку.

Я вставляю оливы фонендоскопа в уши и прижимаю холодный металлический кругляш мембраны к его локтевому сгибу.

— Вы думаете, вы тут один такой железный и незаменимый?! — продолжаю я чеканить, глядя на прыгающую стрелку манометра и чувствуя, как от обиды и нервного перенапряжения за эти сутки в носу начинает предательски щипать. — Думаете, если у вас миллиарды на счетах, то законы физиологии для вас отменили?!