— О, Анна Сергеевна! — Даниил расплывается в улыбке кота, который только что сожрал канарейку и теперь присматривается к хозяйским тапкам. — А вы легки на помине. Будете лодочку? Тут тесто тонкое, почти диетическое. Специально для тех, кто на вечном старте к буфету.

Во мне срывает последнюю резьбу.

Я в три широких шага пересекаю палату и с лету выхватываю хачапури прямо у него из-под носа. Горячее тесто обжигает пальцы, желток предательски дрожит в сырной лодочке.

— Вы совсем бессмертный, Даниил Викторович?! — рявкаю я, швыряя выпечку обратно в коробку и с треском захлопывая картонную крышку прямо перед его пальцами. — У вас сосуды после утреннего спазма держатся на честном слове и моем профессионализме! Какая баранина?! Какой сулугуни?! Вы хотите, чтобы ваши бляшки холестериновые хоровод водили в аорте?!

— Я хочу нормальной человеческой еды, Морозова, а не ту клейковину из овса, которую мне принесла ваша сестра милосердия! — он даже не думает отодвигаться.

Наоборот, подается вперед, упираясь руками в край матраса, так что я оказываюсь зажата прямо между его разведенными коленями.

— И вообще, я заложник, мне по Женевской конвенции положен горячий обед!

— По Женевской конвенции вам положена клизма с ромашкой и смирительная рубашка! — я сгребаю со столика контейнеры с шашлыком, прижимая горячие пакеты к своей груди. — Все это конфискуется в пользу голодающего медперсонала. А вы сейчас же ложитесь обратно, иначе я вызову санитаров из неврологии — там ребята по сто двадцать килограммов, они с вами церемониться не будут!

— Зачем мне санитары, когда у меня есть вы? — его взгляд, темный, нахальный и абсолютно бессовестный, скользит по моему пылающему лицу, опускается к груди, примятой пакетами с едой, и задерживается на моих бедрах, которые сейчас вплотную касаются его колен.

Он вдруг выбрасывает руку вперед и перехватывает меня за пояс медицинского костюма. Не за руку — прямо за завязки на талии, и резко тянет на себя.

Я ахаю, теряя равновесие от неожиданности, и с размаху впечатываюсь мягким животом и бедрами в его жесткие, сведенные мышцы.

Пакеты с шашлыком глухо шуршат между нами, обдавая нас обоих жаром и запахом специй.

Его вторая ладонь ложится мне чуть ниже спины — широкая, властная, обжигающая даже сквозь два слоя больничной ткани.

— Пустите немедленно! — шиплю я, упираясь свободной рукой в его голое плечо.

Кожа под моими пальцами горячая, чуть влажная, и от этой близости у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от гнева.

— Вы что себе позволяете?!

— Проверяю вашу теорию про прекардиальный удар, — хрипло выдыхает он мне прямо в подбородок, задирая голову.

В его глазах пляшут такие азартные, шальные черти, будто он не в кардиологии лежит, а выигрывает миллион в рулетку.

— Знаете, доктор, когда вы так злитесь и дышите мне в лицо... у меня кровообращение восстанавливается само собой. Без всякого гепарина. Может, ну ее, эту треску? Давайте я лучше вас на обед съем. Калорийно, конечно, но я рискну.

— Да я вам поперек горла встану, товарищ марафонец! — я замахиваюсь папкой с историей болезни, вполне серьезно собираясь огреть его по макушке. — Руки убрали от врача при исполнении, пока я вам катетер в сонную артерию не переставила!

— Попробуйте, Анна Сергеевна, — он только крепче сжимает пальцы на моей талии, явно кайфуя от каждого моего децибела. — Только учтите, я буду сопротивляться.

— Кхм... Я дико извиняюсь, — раздается от дверей сдавленный, совершенно ошалевший голос. — Я, кажется, не вовремя? Или это новая методика непрямого массажа сердца по полису ДМС?

Мы с Даниилом синхронно поворачиваем головы.

На пороге стоит его утренний приятель. В руках он держит пузатую сетку с апельсинами, и выглядит он ошарашенным.

Он переводит абсолютно круглые глаза с моей руки, вцепившейся в голое плечо его босса, на ладонь Даниила, которая все еще нахально лежит на моем внушительном бедре, и на зажатую между нашими животами гору грузинского общепита.

Как ошпаренная я отскакиваю назад, едва не снеся поясницей капельницу, и судорожно одергиваю халат.

Щеки полыхают так, будто меня засунули головой в духовку.

— Ваш друг нарушает больничный режим! — выпаливаю я, тыча папкой в сторону Даниила, который даже не потрудился убрать с лица довольную, сытую ухмылку и теперь лениво откинулся на подушки, заложив руки за голову. — И если вы, как его доверенное лицо, сейчас же не проведете с ним воспитательную беседу, я выпишу его к чертовой матери с волчьим билетом! Пусть его в ветеринарке лечат!

Я сгребаю со столика оставшиеся контейнеры с хачапури и иду на таран к выходу.

Поравнявшись в дверях с другом, я на секунду притормаживаю и сую ему прямо в грудь, поверх сетки с апельсинами, горячие пакеты с грузинской кухней.

— Унесите это оружие массового поражения! — чеканю я ледяным тоном. — И передайте вашему шефу, что в пять часов у него процедура. Я лично приду делать укол магнезии. Самой толстой иглой в отделении!

Приятель машинально обхватывает пакеты с шашлыком, провожая меня взглядом, полным благоговейного ужаса и восторга одновременно. Когда я уже выхожу в коридор, он делает шаг за мной, осторожно прикрывая дверь палаты, и заговорщицки шепчет:

— Доктор... Анна Сергеевна, да? Слушайте, я не знаю, что вы с ним делаете, но ради бога — не останавливайтесь!

Я замираю, подозрительно щурясь на него:

— В смысле? Вы тоже нарываетесь на укол?

— Да я за ним десять лет как за каменной стеной работаю! — горячо выдыхает мужчина. — Он же после развода полгода ходил как робот: работа, марафон, совещание, сельдереевый смузи, спать. Тоска зеленая! Я его таким живым, злым и с такими горящими глазами не видел с тех пор, как мы в две тысячи восьмом первый завод запускали! Вы его, главное, почаще этим... папками бейте. Ему вредно, когда с ним соглашаются!

Он подмигивает мне, разворачивается и ныряет обратно в палату, откуда тут же доносится возмущенный рык Даниила: «Стас, ты какого лешего отдал ей мое лобио?!».

Я остаюсь стоять посреди больничного коридора.

В воздухе все еще витает запах кинзы и его дорогого кедрового одеколона, который, кажется, намертво въелся в мой халат.

Я опускаю взгляд на свою правую ладонь — она все еще слегка дрожит, а на талии, прямо под ребрами, кожа горит так, словно там остался ожог в форме широкой мужской пятерни.

Тяжело вздохнув, я поправляю шапочку с корги, которая съехала набок во время нашей кулинарной потасовки, и решительно шагаю в сторону процедурного кабинета.

Что ж, Даниил Викторович. Хотели бой без правил?

Пойду поищу в закромах те самые советские шприцы со стеклянными цилиндрами.

Кажется, эта смена перестает быть томной.

— Стас, ты какого хрена отдал ей мое лобио?! — рявкаю я, срывая с груди последний прилипший кругляш электрода и с силой швыряя его в пластиковое мусорное ведро.

Промахиваюсь.

Ярость внутри клокочет, как перегретый мазут, но это какая-то неправильная, совершенно дикая ярость.

От нее не темнеет в глазах и не сводит скулы, как на совете директоров, когда логисты срывают поставки.

Наоборот — по венам будто пустили жидкий ток. Кончики пальцев правой руки, которой я прикасался к врачихе до сих пор покалывают.

Я сжимаю и разжимаю кулак, все еще ощущая ладонью упругую, податливую мягкость ее бедра под тонкой больничной тканью.

В палате стоит густой, дразнящий дух печеного сыра и... ее мятной жвачки.

Эта женщина ворвалась сюда как торнадо в пятьдесят шестом размере, отобрала мой законный обед, наорала так, что у меня в ушах зазвенело, и уплыла, покачивая такими бедрами, за которые в эпоху Возрождения художники продавали душу дьяволу.

Еще и магнезией пригрозила.

В задницу.

Мне.

Генеральному директору холдинга, перед которым замминистра финансов заикается!