Она кажется немного смущенной этой непривычной обстановкой без тонометров и шприцев, но с таким искренним, почти детским удовольствием отламывает хрустящий, обжигающий край только что испеченного шоти и макает его в пряный соус сацебели, что внутри у меня все сжимается от нежности.

— Если вы сейчас скажете хоть слово про беговую дорожку или калории, Коршунов, я вызову вам скорую прямо сюда, — предупреждает она, замечая мой пристальный взгляд и чуть розовея в свете свечи.

На ее нижней губе осталась блестящая капелька гранатового соуса.

— И поедете в другую больницу, где дежурит злой пожилой заведующий.

— Молчу, — я поднимаю руки в примирительном жесте, хотя пальцы просто чешутся протянуться через стол и стереть эту капельку с ее губы.

На мне сегодня простая белая рубашка с закатанными до локтей рукавами — шрам от катетера на запястье уже почти затянулся, оставив лишь бледно-розовую точку.

— Я просто любуюсь. Вы невероятно красивая. И пахнет от вас сегодня совсем не антисептиком.

— Зеленым яблоком, — вдруг тихо улыбается она, опуская взгляд в свой бокал с густым, рубиново-черным гранатовым напитком. — Знаете, Даниил... я ведь в таком месте с мужчиной сижу, наверное, впервые за три года. Обычно мои свидания заканчиваются на этапе, когда кавалер узнает, что я могу сорваться с ужина в два часа ночи из-за экстренного тромболизиса. Ну, или когда видит, что я заказываю не листик рукколы, а полноценный стейк.

В ее голосе проскальзывает та самая спрятанная под сарказмом грусть, которую я уловил еще в больнице.

Я подаюсь вперед через стол, накрывая своей широкой ладонью ее мягкую, теплую кисть, лежащую возле тарелки с пирожными «шу», которые принесли специально для нее.

— Значит, вам попадались слепые идиоты, Аня, — говорю я негромко, глядя прямо в ее серые, лучистые глаза. — Я всю жизнь прожил среди женщин, которые считали калории, играли роли и боялись испортить укладку. Это как жить в музее восковых фигур — красиво, дорого и смертельно холодно. А с вами... с вами я впервые за много лет чувствую, что дышу. Пусть даже вы на меня орете и отбираете телефон.

Она смотрит на меня, и по ее губам скользит теплая, чуть растерянная улыбка.

В этот момент в углу зала немолодой музыкант в бархатном жилете берет в руки старую скрипку, а его напарник касается клавиш пианино.

По залу плывет негромкая, тягучая, щемяще-красивая тбилисская мелодия. Парочки за соседними столиками начинают подниматься и выходить на небольшой пятачок паркета, залитый мягким светом ламп.

Я встаю из-за стола и протягиваю ей руку ладонью вверх.

— Потанцуем, доктор Морозова?

Анюта удивленно вскидывает брови, косясь на танцпол.

— Даниил Викторович, вам кардиореабилитацию вообще-то надо начинать с пеших прогулок по парку, а не с танцев после плотного ужина.

— Считайте это нагрузочным тестом под личным контролем лечащего врача, — я не убираю руку, настойчиво сжимая ее пальцы. — Обещаю не кружить вас до головокружения.

Она сдается со вздохом, в котором нет ни капли сопротивления, и выходит из-за стола.

Когда мы выходим на полутемный паркет и я кладу ладони ей на талию, у меня на секунду перехватывает дыхание.

Никакой больничной робы в три слоя — под тонким, прохладным шелком платья я ощущаю живую, податливую мягкость ее тела, крутой изгиб бедра и жар ее кожи.

Я притягиваю ее к себе вплотную, так что между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Ее руки ложатся мне на плечи — осторожно, почти робко, а потом одна ладонь скользит выше, касаясь моей шеи у воротника рубашки.

Мы почти не двигаемся — просто медленно покачиваемся в такт плачущей скрипке.

Я закрываю глаза, утыкаясь носом в ее пушистые волосы на виске, и жадно вдыхаю этот дурманящий запах яблок, ванили и чистого женского тепла.

Ее высокая грудь прижимается к моей грудной клетке при каждом вдохе, мягкий живот касается моего пресса, и от этой полной, безоговорочной близости во мне просыпается что-то такое огромное и первобытное, что все мои миллиарды, контракты и прошлые победы кажутся просто пылью.

Под ребрами начинает стучать. Сначала гулко и размеренно, а потом все быстрее, тяжелее, мощнее.

Тук-тук-тук.

Будто мотор, который неделю держали на холостых оборотах, вдруг врубили на полную мощность.

Анюта чувствует это. Она чуть отстраняет голову и по старой врачебной привычке перекладывает правую ладонь с моего плеча прямо мне на грудь, туда, где под белой тканью рубашки буквально выпрыгивает сердце.

— Даниил... — встревоженно шепчет она, заглядывая мне в лицо своими огромными серыми глазами. — У вас пульс за сто тридцать. Вам плохо? Давайте сядем.

— Мне в жизни не было так хорошо, Аня, — хрипло выдыхаю я, перехватывая ее ладонь на своей груди и прижимая еще крепче, чтобы она чувствовала каждый этот сумасшедший удар.

Музыка стихает на последней, высокой и чистой ноте, но мы продолжаем стоять посреди паркета, обнявшись.

Вокруг аплодируют, официанты разносят бокалы, а для меня весь мир сужается до этого круглого, разрумянившегося лица, пухлых губ со следом гранатового соуса и теплой ладошки на моем сердце.

Я ведь планировал сделать все правильно. Как положено взрослому, серьезному человеку.

Подождать пару месяцев, свозить ее к океану, заказать у лучших ювелиров кольцо с каким-нибудь редким изумрудом под цвет этого чертова платья...

Но сейчас я смотрю на нее и понимаю с абсолютной, пугающей ясностью: я не могу ждать ни месяца, ни недели, ни даже до завтрашнего утра.

Я не хочу, чтобы она сегодня снова возвращалась в свою пустую холодную квартиру. Я вообще больше никогда не хочу отпускать от себя эту женщину.

— Аня... — мой голос садится, а здоровая рука на ее талии сжимается так крепко, что платье собирается в складки. — У меня ничего с собой нет. Ни кольца, ни бархатной коробочки, ни даже приличного букета. Я думал, что у меня хватит выдержки сделать все по правилам, позже, когда вы ко мне привыкнете. Но я, как вы уже знаете, ужасный пациент и совершенно не умею ждать.

Она замирает в моих руках, перестав дышать. Ее ресницы вздрагивают.

— О чем вы, Даниил? — едва слышно спрашивает она.

Я наклоняюсь к ней так близко, что наши лбы соприкасаются, и смотрю прямо в самую глубину ее расширившихся зрачков.

— Выходите за меня замуж, Анна Сергеевна, — говорю я. — Прямо так. Без подготовки. Станьте моей женой. Спасайте меня каждый день, ругайте за эспрессо, отбирайте ноутбуки, кормите овсянкой — делайте со мной что хотите, только будьте рядом. Всегда. Потому что без вас это сердце точно остановится, и никакая реанимация меня уже не вытащит.

Анюта смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

Ее губы приоткрываются, щеки заливает густой, пунцовый румянец, а под моей ладонью, лежащей на ее спине, я вдруг чувствую, как ее собственное сердце начинает колотиться с точно такой же бешеной, сумасшедшей скоростью, как и мое.

В полутемном зале ресторана время словно застывает в янтаре.

Пахнет воском оплывающих свечей, терпким саперави и его горячей кожей с нотками кедра.

Под моей ладонью, прижатой к его белой рубашке, его сердце колотится так отчаянно и гулко, будто пытается пробить грудную клетку и прыгнуть мне прямо в руки.

В моей голове в единую секунду проносится все: визг каталки в субботу утром, разрезанный дорогущий топ, битва за шашлык, моя перемазанная его кровью рука на кафеле процедурной и его губы на моих пальцах в полутьме бельевого чулана.

Любой нормальный человек сказал бы, что мы знаем друг друга всего неделю и это чистое безумие.

Но я врач неотложки — я знаю, что иногда счет идет на секунды, и если вовремя не пустить разряд, можно потерять человека навсегда.