Даниил недовольно сопит в ответ на мою тираду.

— Да грош цена вашим контрактам, если вы себя не бережете! Кому вы что доказываете, Коршунов?! Бывшей жене? Китайцам? Мне?! Я за сегодняшнее дежурство уже три раза поседела по вашей милости! У меня руки до сих пор трясутся, я шприц набрать не могу спокойно, потому что не знаю, что вы выкинете в следующую минуту — в окно прыгнете с парашютом или с капельницей на совещание убежите! Как вам вообще не стыдно?!

В наушниках фонендоскопа гулко, тяжело и слишком часто ухают тоны Короткова. Сто шестьдесят на сто. Красавец. Доторговался.

Я спускаю воздух из манжеты с долгим, змеиным шипением, сдергиваю фонендоскоп с ушей так, что он повисает у меня на шее, и уже открываю рот, чтобы выдать новую порцию медицинских проклятий и отправить Любочку за капотеном... но вдруг осекаюсь.

Даниил больше не огрызается.

Он сидит, низко опустив голову, и смотрит в пол, на свои босые ступни.

Вся его командирская спесь, весь этот колючий, высокомерный панцирь внезапно осыпается.

Его широкие плечи сутулятся. В тишине палаты слышно только его неровное, глухое дыхание да шум дождя за окном.

И вдруг его здоровая левая рука, все еще опутанная трубками спущенного тонометра, медленно поднимается и накрывает мои ладони, которыми я сжимаю грушу прибора прямо перед его грудью.

Его пальцы горячие, чуть влажные и удивительно бережные.

Он не тянет меня на себя, как в прошлый раз, не пытается подавить или пошутить.

Он просто крепко сжимает мои пухлые, похолодевшие кисти и осторожно притягивает их к своему лицу, утыкаясь лбом и переносицей прямо в мои сложенные ладони.

Я замираю, боясь вздохнуть.

Его горячее дыхание обжигает кожу моих запястий, колючая вечерняя щетина на щеках щекочет пальцы.

— Простите меня, Аня... — глухо, совсем тихо выдыхает он прямо в мои ладони.

От этого звука — без привычного «Анна Сергеевна», без иронии, с какой-то обнаженной, хриплой надломленностью — у меня внутри все переворачивается.

Вся моя ярость моментально уходит в песок, оставляя после себя только звонкую пустоту и бешено колотящееся сердце.

Он поднимает голову, не отпуская моих рук.

В его темных глазах нет больше ни капли смеха — только бесконечная усталость человека, который очень долго бежал без остановки и наконец врезался в стену.

— Я правда вел себя как полный кретин, — тихо говорит он, глядя мне прямо в глаза снизу вверх, а его большой палец медленно, почти благоговейно гладит мою ладонь там, где бьется жилка. — Вы правы. Во всем правы. Я так привык за эти полгода со всеми драться и всем доказывать, что я не списанный тираж... что даже не заметил, как превратился в идиота.

На миг он замолкает и переводит дыхание.

— Мне просто никто никогда так мозги не вправлял. Вообще никто за меня так не трясся, понимаете? Всем от меня всегда были нужны только деньги, подписи или статус. А вы...

Даниил снова замолкает на секунду, сглатывая, и его взгляд опускается на мои пальцы, на которых у ногтевого ложа все еще осталась крошечная, плохо отмытая бурая точка его собственной крови.

Наклоняет голову и осторожно, почти невесомо касается губами этого места.

— У вас правда руки дрожат, — шепчет он, и в его голосе звучит такая искренняя, мужская вина и такая нежность, что у меня перехватывает горло. — Простите меня, маленькая моя... то есть, большая моя грозная Валькирия. Я больше не буду. Слово даю. Ложитесь... в смысле, укладывайте меня, колите чем хотите, кормите своей треской. Только не смотрите на меня так, будто я вам противен. И не уходите пока, ладно?

Я стою перед ним, глядя на склоненную темную макушку этого невозможного, невыносимого миллиардера, который прижимается щекой к моим пухлым ладоням, как большой, побитый жизнью пес, и понимаю: все.

Никакая магнезия тут уже не поможет.

Приплыли, доктор Морозова.

Кажется, спасать в этой палате теперь придется нас обоих.

В палате стоит такая густая, звенящая тишина, что слышно, как за окном по жестяному карнизу стучат тяжелые капли дождя.

В воздухе смешались запахи его кедрового парфюма, больничного антисептика и слабый, дразнящий дух остывающего на подоконнике грузинского шашлыка.

Мои ладони все еще зажаты в его горячих руках, а его колючая щека прижимается к моим пальцам.

От этого контраста — грозный, циничный миллиардер в нелепой полосатой пижаме, который вдруг уткнулся в меня, как уставший зверь, и просит прощения, — у меня внутри все плавится, как воск на батарее.

Еще минуту назад я была готова огреть его стойкой от капельницы, а сейчас стою, боясь пошевелиться, и чувствую, как где-то под ложечкой распускается опасное, щемящее тепло.

Так, стоп, Морозова. Ты врач на дежурстве, а не героиня бульварного романа.

Я делаю глубокий вдох, собирая остатки профессиональной строгости в кулак, и осторожно, но настойчиво высвобождаю одну руку из его захвата.

Вместо того чтобы отойти, я вдруг — сама не понимая зачем — легко касаюсь ладонью его жестких, взъерошенных волос на затылке. Пальцы тонут в густых темных прядях, кожа у него на шее горячая и чуть влажная.

Даниил прикрывает глаза и издает тихий, почти неслышный выдох, еще сильнее подаваясь навстречу моему движению.

— Так, все, хватит телячьих нежностей, Коршунов, — мой голос должен был прозвучать сурово, но получается каким-то сиплым и до смешного мягким. — Давление сто шестьдесят на сто от покаяния само не упадет. Живо сбрасывайте халат и под одеяло. Ноги у вас ледяные, добегались босиком по кафелю. Еще пневмонии мне тут для полного клинического счастья не хватало.

Он неохотно разжимает пальцы, выпуская мою вторую руку, но взгляда не отводит.

В полумраке палаты — осенний вечер уже плотно прижался к стеклам — его темные глаза блестят лихорадочным, но уже совсем не злым огнем.

— Поможете? — тихо спрашивает он, кивая на свою перебинтованную правую руку. — Боюсь опять вашу ювелирную перевязку сорвать.

— Симулянт, — беззлобно бурчу я, но послушно стягиваю сбоку манжету тонометра и берусь за лацканы его халата.

Чтобы снять его с широких плеч, мне приходится наклониться совсем близко.

Моя грудь в мятном костюме почти касается его подбородка, и я буквально кожей чувствую, как он жадно, глубоко втягивает носом воздух у моей шеи — там, где утром я брызнула своими простенькими духами с запахом зеленого яблока и ванили.

Я аккуратно стаскиваю рукав со здоровой руки, потом бережно, стараясь не задеть тугой валик на запястье, освобождаю правую.

Когда халат летит на спинку кресла, Даниил послушно забирается с ногами на кровать и откидывается на высокие подушки.

Я достаю из нагрудного кармана блистер капотена, выдавливаю с сухим щелчком половинку белой таблетки и протягиваю ему на ладони.

— Под язык. И рассасывать, а не грызть, как вы обычно делаете со своими конкурентами.

Даниил смотрит на крошечную таблетку на моей пухлой ладони, потом переводит взгляд на мое лицо.

И вместо того чтобы взять лекарство пальцами, он вдруг наклоняет голову и подхватывает таблетку прямо губами с моей кожи.

Горячий кончик его языка на долю секунды касается центра моей ладони.

Меня прошибает таким разрядом тока от пят до самой макушки, что я едва не роняю пустой блистер.

Я отдергиваю руку, будто обожглась о раскаленный автоклав, и прячу ее в карман халата, сжимая пальцы в кулак. Щеки вспыхивают мгновенно.

— Вы... вы невозможный человек, — выдыхаю я, хватаясь за край шерстяного больничного одеяла и с такой силой натягивая его до самого подбородка Даниила, словно пытаюсь замуровать его там насовсем. — Лежите и молчите! Сейчас Люба принесет вам ужин. Паровую котлету из минтая и размазню из геркулеса. Это вам моя личная месть за китайцев и бельевой чулан.

Даниил морщится от горького вкуса лекарства под языком, но в уголках его глаз собираются лучики смеха.