Резиновые колеса каталки с визгом вписываются в поворот, оставляя на линолеуме приемного покоя черные полосы.

Распашные двери с грохотом бьются о стены.

В стерильный холод нашего отделения, пахнущий хлоркой и остывшим кофе из автомата, врывается густой запах улицы, жженой резины, пота и какого-то неприлично дорогого парфюма.

— Мужчина, тридцать восемь лет, забрали с двадцатого километра полумарафона! — на ходу сообщает фельдшер скорой, смахивая пот со лба. — Острая боль за грудиной, упал прямо перед финишной аркой. По ЭКГ — подъем сегмента ST.

Я отрываю взгляд от истории болезни, зажатой в планшете, и натягиваю синие нитриловые перчатки.

Резина звонко щелкает по моим запястьям.

Суббота, восемь утра.

Господи, кто вообще бегает по утрам в субботу добровольно, если за ним не гонится стая бродячих собак?

— В третий бокс, живо! — командую я, шагая к каталке.

И тут пациент оживает. Он приподнимается на локтях, срывает с лица кислородную маску с такой яростью, будто это чужой кружевной лифчик у него в машине, и хрипло рявкает:

— Я не упал! Я споткнулся о шнурок какой-то идиотки в салатовых лосинах! И вообще, почему двадцатый километр? Там оставалось двести метров! Мне не засчитают время!

На каталке лежит мужчина в ярко-неоновой беговой экипировке, которая стоит, вероятно, как крыло от самолета или как три мои месячные зарплаты.

К его влажной от пота груди намертво прилип бумажный номер «001» — конечно же, какой еще номер мог себе выбить человек с таким тоном голоса?

Темные волосы взъерошены, лицо бледное, с сероватым оттенком вокруг губ, но глаза — злые, темно-карие, с каким-то маниакальным блеском — мечут молнии.

— Лежите спокойно, «ноль-ноль-один», — я мягко, но бескомпромиссно надавливаю ладонями ему на плечи, возвращая в горизонтальное положение.

Под моими пальцами сквозь тонкую синтетику ощущаются твердые, сведенные судорогой мышцы и обжигающий жар его тела.

— Время вам сейчас будут засекать в реанимации. И поверьте, там рекорды лучше не ставить.

Он пытается перехватить мое запястье, но пальцы слушаются его плохо.

Зато тяжелый взгляд фокусируется на моем лице, а затем скользит чуть ниже — к бейджику на кармане мятного хирургического костюма, залитого пятнышком йода еще с ночного дежурства.

— «Анна Сергеевна, кардиолог», — читает он с отчетливым скепсисом, морщась на вдохе.

В его голосе, даже сдавленном спазмом, звенит привычка раздавать указания совету директоров.

— Вы вообще совершеннолетняя, Анна Сергеевна? Позовите заведующего. И принесите мой телефон. У меня в десять созвон с Токио.

— В десять у вас свидание с катетером в рентген-операционной, — парирую я, пока медсестра Люба ловко перекатывает каталку к мониторам. — Люба, давай двенадцать отведений и венозный доступ. Гепарин, нитроглицерин под язык. А вы, мужчина, дышите через нос и молчите. Каждое ваше слово стоит вам пары сотен клеток миокарда. Хотя, судя по всему, у вас там и так камень.

— У меня там... пламенный мотор, доктор, — пытается усмехнуться он, но гримаса боли ломает красивую линию его губ.

Он непроизвольно сжимает кулак на груди — классический жест Левина, хоть сейчас фотографируй для медицинского учебника.

Я беру с лотка тяжелые металлические ножницы с тупыми концами. Холодная сталь сухо лязгает в воздухе.

— Вы что творите? — его глаза округляются.

Он даже забывает про боль, пытаясь отодвинуться от меня, но спинка каталки не пускает.

— Это компрессионный топ из лимитированной коллекции! Он дышащий!

— Сейчас он станет еще более дышащим, — невозмутимо сообщаю я, поддевая лезвием край ткани у его ключицы.

Вжик. Дорогая синтетика расходится под моей рукой с приятным, ласкающим слух треском.

Обнажается широкая грудная клетка, покрытая испариной и прилипшими одноразовыми электродами со скорой.

— Варварство... — шипит он сквозь зубы, когда мои прохладные пальцы касаются его кожи.

Я быстро сдираю старые липучки и клею новые, замечая, как от моих прикосновений у него по животу бегут мурашки — то ли от сквозняка в боксе, то ли от контраста между холодным нитрилом перчаток и его раскаленной кожей.

— Как ваша фамилия? Я куплю эту больницу и уволю вас за порчу имущества.

— Фамилия — Морозова. Покупайте, Даниил... — я бросаю быстрый взгляд на протокол фельдшера, — ...Викторович. Заодно крышу в ординаторской почините, а то капает прямо в чайник. И датчик УЗИ новый закажите, этот барахлит.

Даниил вдруг замирает.

Наши лица оказываются в двадцати сантиметрах друг от друга — я как раз наклонилась, чтобы закрепить последний датчик на его левом боку.

Из-под моей медицинской шапочки с глупыми рисованными корги предательски выбивается прядь волос и почти касается его подбородка.

В нос бьет терпкий запах его парфюма — кедр, бергамот и какая-то непозволительная для реанимации роскошь, перемешанная с горячим мужским потом.

Он неотрывно смотрит мне в глаза.

Готова поспорить, в его мире люди обычно вжимают голову в плечи, стоит ему повысить голос.

А тут какая-то уставшая после суточной смены толстушка с собачками на шапке только что разрезала на нем футболку тысяч за сорок и требует новый аппарат УЗИ.

Монитор над его головой внезапно выдает тревожную трель — цифры пульса подскакивают со ста до ста двадцати пяти.

Зеленая линия на экране начинает выплясывать неровный, рваный танец.

— Я же просила не нервничать, — строго говорю я, но почему-то не отстраняюсь.

Наоборот, кладу ладонь ему прямо на грудь, чуть выше солнечного сплетения, словно пытаясь физически удержать его взбесившееся сердце в клетке из ребер.

— Куда это вы разогнались, Даниил Викторович? Марафон закончился.

— Это не от инфаркта, — глухо выдыхает он, опуская потемневший взгляд на мои губы, которые я по привычке упрямо сжимаю.

В его глазах за плеском боли проступает что-то совершенно другое — густое, цепкое и опасное.

— Это вы меня бесите, Анна Сергеевна.

— Взаимно, — шепчу я, чувствуя ладонью, как тяжело, гулко и часто колотится его сердце прямо под моими пальцами.

В этот момент монитор издает протяжный, режущий уши писк, а в дверях бокса появляется запыхавшийся мужчина в стильном пальто и с ужасом смотрит на разрезанную неоновую тряпку на полу.

— Даня, твою мать! — кричит вошедший, хватаясь за голову. — Я же говорил тебе взять больничный, а не бежать эти чертовы двадцать километров ради спора с бывшей!

Я медленно перевожу взгляд с вошедшего обратно на своего пациента.

Наш грозный пациент впервые за все время густо, по-мальчишески краснеет сквозь смертельную бледность и резко отворачивается к стене.

Уголки моих губ сами собой ползут вверх.

— Люба, — с непередаваемым наслаждением тяну я, не сводя глаз с его побагровевшего уха, — добавь-ка нашему чемпиону еще кубик успокоительного. Кажется, у нас тут острая сердечная недостаточность... на всю голову.

— Спор с бывшей, значит? — я неспешно стягиваю резиновый жгут с его предплечья, наслаждаясь моментом. — Какая трогательная мотивация. Люба, выстави этого господина в пальто в коридор, у нас тут реанимационные мероприятия, а не съемки ток-шоу.

Друг Даниила послушно пятится под суровым напором нашей полтораметровой Любочки, бормоча извинения.

Но стоило двери захлопнуться, как Даниил Викторович медленно поворачивает голову обратно ко мне.

Багровый румянец с его скул уже сошел, уступив место хищному прищуру человека, которого загнали в угол и публично макнули лицом в собственную глупость.

А такие мужчины не прощают слабости — прежде всего себе, но отыгрываются всегда на тех, кто под рукой.