Кровь приливает к моим щекам.

Больно? Черта с два.

После сегодняшнего утреннего спарринга с самим Даниилом Викторовичем эти жалкие потуги рублевской барби вызывают у меня только острое желание проверить у нее рефлексы неврологическим молоточком. Прямо по лбу.

Я делаю шаг вперед — так что мысок моего белого медицинского сабо почти упирается в ее бежевый носок сапога.

Несмотря на ее каблуки, мы оказываемся почти вровень, только я шире ее раза в два.

— Послушайте меня внимательно, женщина с пониженной социальной ответственностью перед собственным бывшим мужем, — мой голос звучит тихо, но в нем столько хирургической стали, что Кристина невольно отшатывается на полшага. — Мои килограммы — это результат ночных дежурств, на которых я вытаскиваю с того света людей, пока вы выбираете цвет гель-лака под цвет сумочки. Свой вес я при желании сброшу за полгода в спортзале. А вот вашу пустоту в черепной коробке и характер базарной хабалки не исправит даже самая дорогая пластика в Швейцарии. И если вы сейчас же не уберетесь с дороги...

— Она уберется, Анна Сергеевна. Прямо сейчас.

Низкий, глухой, вибрирующий от бешенства голос раздается прямо из-за спины Кристины.

Мы обе поворачиваем головы.

Посреди коридора стоит Даниил.

Босой, в распахнутом халате, накинутом поверх дурацкой полосатой пижамы.

За ним, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, маячит его друг Стас с выражением лица человека, который купил билеты в первый ряд на гладиаторские бои.

Даниил подходит вплотную.

Он даже не смотрит на бывшую жену — его темные, почерневшие от злости глаза прикованы к моему лицу, к моим пылающим щекам, а затем он переводит тяжелый, ледяной взгляд на Кристину.

— Ты еще здесь? — тихо спрашивает он, и от этого тона у меня самой мурашки бегут по позвоночнику. — Я, кажется, в палате ясно выразился. Но если до тебя плохо доходит, я повторю при свидетелях. Еще одно кривое слово в адрес Анны Сергеевны, еще один писк про ее внешность или квалификацию — и я прямо заберу все отступные, которые я тебе заплатил после нашего развода и оставлю тебя с тем, с чем ты пришла в наш брак: с кредитом за старую машину и с силиконом первого поколения.

Кристина открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег форель. Ее лицо идет красными пятнами.

— Даня... ты что несешь?! — задыхается она, переводя ошалевший взгляд с него на меня и обратно. — Ты из-за этой... из-за этой жирной врачихи мне угрожаешь?! У тебя что, от инфаркта мозги отшибло?! Посмотри на нее и посмотри на меня!

— Я смотрю, Крис, — Даниил делает шаг и встает между нами.

От него пахнет дождем, терпким манящим парфюмом и тем самым злополучным шашлыком.

— И впервые за три года вижу перед собой настоящую, живую, роскошную женщину, которая сегодня спасла мне жизнь. А перед ней — пустую, крашеную куклу, от голоса которой у меня начинается тахикардия. Стас, проводи даму до лифта.

— С превеликим удовольствием, шеф, — Стас мгновенно отлипает от стены, галантно, но железной хваткой берет онемевшую от шока Кристину под белый локоток и разворачивает к выходу. — Прошу, Кристина Игоревна, не задерживайте движение в отделении, тут люди лечатся.

— Да вы все тут психи ненормальные! — взвизгивает она на весь этаж, вырывая руку и стуча шпильками идет к лифту. — Подавись ты своей буфетчицей, придурок!

Двери лифта с мелодичным звоном закрываются, и больше мы не слышим ее истерику.

В коридоре снова воцаряется тишина.

Я стою за спиной Даниила, все еще сжимая в руках край металлического лотка, и смотрю на его затылок.

Внутри меня творится какой-то полный, не поддающийся медицинской классификации хаос.

«Настоящую, живую, роскошную женщину»?!

Это он про меня?!

Тот самый сноб, который четыре часа назад троллил меня беговой дорожкой и расстегаями?!

Даниил поворачивается ко мне.

Злость с его лица сходит, уступая место какой-то странной, почти виноватой усталости и бледности. Он открывает рот, чтобы что-то сказать:

— Морозова, вы только не думайте...

Но я его уже не слышу.

Потому что мой взгляд падает вниз — на его правую руку, которую он прижимает к груди.

Белый бинт на его запястье насквозь, до самых краев пропитан густой, темной, венозно-артериальной кровью, а тяжелая алая капля прямо на моих глазах срывается с его пальцев и падает на мое белое сабо.

У меня внутри обрывается все. Воздух застревает в горле.

— Даниил Викторович... — шепчу я побелевшими губами, и шприц с магнезией с грохотом катится по металлическому лотку. — Вы что, совсем идиот?! У вас же лучевая артерия кровит!

Я бросаю лоток прямо в руки подскочившей Любочке, в секунду преодолеваю расстояние между нами и обеими руками хватаю его за правую кисть.

Пальцы мгновенно пачкаются в горячей, липкой крови.

Кожа Даниила ледяная, а пульс под моим большим пальцем бьется быстро, слабо и неровно.

— Марш в процедурную! Бегом! — голос срывается.

Я буквально вцепляюсь в его халат, заталкивая этого огромного, босого мужика обратно в открытую дверь процедурного кабинета и с размаху усаживая на кожаную кушетку.

— Вы какого черта по коридорам босиком шастаете с открытым кровотечением после пункции?! Вы гематому на полруки хотите или ампутацию?!

Срываю с полки стерильные салфетки, тугой валик и бинт, падаю перед ним на колени прямо на кафельный пол и с силой зажимаю место прокола на его запястье, поднимая его руку вверх.

Мои руки трясутся — впервые за десять лет практики у меня реально, по-настоящему дрожат пальцы при виде чужой крови.

Потому что эта кровь — его.

— Анна Сергеевна... Аня, — его здоровая левая рука вдруг ложится мне на щеку.

Теплая, широкая ладонь осторожно накрывает мою скулу, а большой палец стирает со щеки невидимую пылинку, задевая уголок моих губ.

Я поднимаю на него взгляд снизу вверх — раскрасневшаяся, с растрепавшимися прядями, в дурацкой шапочке, стоящая перед ним и до локтей перемазанная в его крови.

А он смотрит на меня такими темными, глубокими, совершенно невозможными глазами, что у меня сердце пропускает два удара подряд.

— Не ругайтесь, доктор, — тихо, одними губами произносит он, наклоняясь ко мне так близко, что его лоб почти касается моего лба, а горячее дыхание обжигает кожу. — Я просто потянулся за чертовым хачапури и поскользнулся. Зато смотрите... вы меня больше не хотите уколоть. Вы за меня боитесь.

— Я не боюсь, я в бешенстве! — шепчу я.

Но вместо того, чтобы оттолкнуть его руку от своего лица, непроизвольно, на какую-то долю секунды прижимаюсь щекой к его горячей ладони, продолжая изо всех сил зажимать пульсирующую артерию на его запястье.

— Если вы сейчас потеряете сознание, Даниил Викторович, я вам клянусь — я сделаю вам искусственное дыхание. И вам это совершенно не понравится.

Уголки его бледных губ медленно ползут вверх в той самой невыносимой, нахальной улыбке, от которой у меня подкашиваются колени:

— Ловлю на слове, Анна Сергеевна. Кажется, у меня уже темнеет в глазах…

— Даже не думайте закрывать глаза! — рявкаю я, но голос предательски дает петуха, потому что его большой палец все еще гладит мою скулу, оставляя на коже невидимую огненную дорожку. — Симулянтам искусственное дыхание делают через воздуховод, а это пластиковая трубка в полметра длиной!

Даниил тихо, хрипло смеется, откидывая голову на кафельную стену процедурной.

Кадык на его загорелой шее дергается, полы халата окончательно разъезжаются, открывая взору полосатые больничные штаны и босые ступни.

Под моими пальцами, которыми я намертво вцепилась в валик на его запястье, кровь перестает капать. Артерия успокаивается.

Зато мое собственное сердце колотится в районе миндалин, отдаваясь глухим звоном в ушах.