В тесной процедурной пахнет спиртом, железом его крови и этим чертовым парфюмом, который полностью вытеснил кислород.

Я стою на коленях между его разведенных ног, чувствуя сквозь тонкую ткань хирургического костюма жар его голеней, и с ужасом понимаю, что еще секунда — и я сама начну делать ему дыхание рот в рот. Причем совершенно добровольно.

Беру себя в руки.

Резко отстраняюсь от его ладони, хватаю с лотка рулон эластичного бинта и начинаю профессионально, виток за витком, туго пеленать его предплечье.

— Будете знать, как нарушать режим, — бурчу я, глядя исключительно на свои руки в окровавленных перчатках, лишь бы не встречаться с его потемневшим, слишком внимательным взглядом. — Считайте, что легко отделались.

— Вы удивительная женщина, Анна Сергеевна, — его голос звучит неожиданно мягко, почти интимно.

Он наклоняется вперед, сокращая дистанцию, которую я только что с таким трудом отвоевала, и вглядывается в мое лицо. — Сначала бросаетесь на амбразуру против моей бывшей жены, потом падаете передо мной на колени... Признайтесь, я вам хотя бы чуточку симпатичен? Ну, чисто как клинический случай?

Я закрепляю конец бинта металлической клипсой и сдираю с рук испачканные перчатки, швыряя их в желтый пакет для отходов класса «Б».

— Как клинический случай вы — мечта психиатра, Даниил Викторович, — я с трудом поднимаюсь с колен, чувствуя, как затекли ноги, и одергиваю смявшийся на животе костюм. — А я скромный кардиолог. Мой интерес к вам заканчивается ровно на границе вашего перикарда.

Он тоже встает.

Огромный, широкоплечий, он моментально заполняет собой все пространство крошечного кабинета, вынуждая меня попятиться и упереться поясницей в край металлического стола со стерилизатором.

Даниил делает шаг ко мне. Его здоровая рука поднимается и упирается ладонью в стену прямо возле моей головы, отрезая пути к отступлению. Он смотрит сверху вниз — на мою съехавшую шапочку с корги, на приоткрытые губы, на то, как часто вздымается моя грудь. В его зрачках плещется что-то густое, тягучее и совершенно не больничное.

Никаких шуточек про буфет.

Никакой иронии.

Чистый, неразбавленный мужской голод, от которого у меня под ложечкой сладко ноет и страшно замирает.

— Значит, только перикард, Морозова? — почти шепчет он, наклоняясь так низко, что я чувствую кожей его прерывистое дыхание. — А если я...

Договорить он не успевает.

Дверь процедурной с грохотом распахивается, впуская сквозняк и запыхавшегося Стаса.

В одной руке у начальника юротдела — черный кожаный портфель, в другой — тонкий серебристый ноутбук и два звонящих одновременно телефона.

— Шеф, беда! — с порога выпаливает Стас, даже не моргнув при виде того, как его босс зажал лечащего врача в углу у сухожарового шкафа. — Кристину я спровадил, но тут китайцы проснулись! Тендер по логистическому хабу во Владивостоке сдвинули на четыре часа вперед. Они требуют тебя в зум прямо сейчас, иначе отдают контракт «Север-Трансу»! Я раздал вайфай, презентация открыта!

Перемена в Данииле происходит за одну десятую секунды.

Мягкость, опасная томность, горячий блеск в глазах — все это исчезает, словно выключили рубильник.

Передо мной больше не мужчина, который секунду назад собирался меня поцеловать.

Передо мной — акула большого бизнеса, у которой из-под носа уплывает многомиллионная добыча.

Его челюсти каменеют, между бровей залегает глубокая, жесткая складка, а спина выпрямляется как по струнке.

Он отступает от меня, будто я — пустое место или предмет интерьера, и на ходу бросает через плечо тем самым ледяным, хозяйским тоном, от которого у меня моментально взрывается мозг:

— Стас, звони переводчику и подключай финансовый блок. Морозова, организуйте мне в палату двойной американо без сахара и скажите своим девочкам на посту, чтобы следующие три часа ко мне даже с градусником никто не совался. Мы работаем.

В процедурной повисает такая тишина, что слышно, как гудит лампа дневного света под потолком.

Двойной. Американо. Организуйте. Девочкам.

Кажется, у меня сейчас правый глаз начнет дергаться в ритме фибрилляции предсердий.

Все то тепло, вся та дурацкая, бабья нежность и испуг за него, которые клокотали во мне минуту назад, испаряются с шипением капли воды на раскаленной сковородке.

Я медленно отлипаю от стола, обхожу Даниила по дуге и встаю прямо в дверном проеме, упирая руки в свои крутые бока и полностью перекрывая им обоим выход из процедурной.

Благо, габариты позволяют заблокировать проход надежнее противотанкового ежа.

— Вы сейчас серьезно, Даниил Викторович? — мой голос звучит обманчиво тихо, почти ласково, но Стас, уловив эту интонацию, инстинктивно делает шаг назад. — То есть я тут перед вами на кафеле ползаю, артерию вам пальцами зажимаю, от вашей бывшей фурии отбиваюсь... а вы мне пальцами щелкаете, как официантке в придорожной кофейне?! «Организуйте американо»?!

Даниил останавливается, глядя на меня сверху вниз.

В его взгляде нет ни капли прежнего хамства или насмешки — только холодная, непробиваемая скала человека, который привык, что весь мир вращается по его расписанию.

— Анна Сергеевна, не начинайте, — ровно, с тяжелым вздохом произносит он, поправляя здоровой рукой воротник кашемирового халата. — У меня на кону сделка на четыре миллиарда рублей и три тысячи рабочих мест. Ваша больница со всем оборудованием стоит в десять раз меньше. Я очень ценю то, что вы сделали для моей руки и моего достоинства в коридоре, правда. Я выпишу вам премию в размере годового оклада. Но сейчас уйдите с дороги и дайте мне работать. Здесь главный — я.

— Там! — я тычу пальцем в сторону запотевшего больничного окна. — Там, за забором этой больницы, вы хоть император всея Руси! Хоть владыка морской! Можете покупать заводы, увольнять министров и командовать парадом! Но пока на вас надеты вот эти казенные штаны в полосочку, а в вашей карте стоит моя подпись — здесь, в кардиологии, ваш босс, царь и бог — это я!

Я делаю шаг на него, наступая всей своей массой, так что ему приходится отступить обратно вглубь процедурной.

— Никакого зума! Никаких китайцев! И уж тем более никакого американо! — чеканю я, чувствуя, как по венам снова бежит горячий, злой адреналин схватки. — У вас постельный режим, кровопотеря и риск повторного спазма сосудов!

— Морозова, не перегибайте палку, — его голос падает до угрожающего баритона, глаза сужаются. Он не кричит, но воздух вокруг него сгущается так, будто сейчас ударит молния. — Вы меня не остановите. Разве что наручниками к батарее прикуете.

— Зачем же наручниками? Мы гуманная организация, — я ядовито улыбаюсь и, не сводя с него пристального взгляда, молниеносно выхватываю из рук ошалевшего Стаса серебристый ноутбук и оба разрывающихся от звонков смартфона.

— Эй! — вскрикивает юрист, хватая ртом воздух. — Там же гостайна почти!

— Теперь это медицинская тайна! — отрезаю я, прижимая горячую технику к своей внушительной груди. — Конфисковано до стабилизации гемодинамики пациента!

Даниил замирает в полушаге от меня.

Его ноздри хищно раздуваются, на скулах ходят желваки.

Он смотрит на ноутбук, зажатый в моих руках, потом медленно поднимает тяжелый, горящий темным пламенем взгляд на мое лицо.

Он делает шаг вплотную — так близко, что полы его халата касаются моих колен, а его здоровая левая рука ложится поверх моей кисти, сжимающей край макбука.

Пальцы у него железные, горячие, но он не вырывает технику силой — боится сделать мне больно или задеть свою перевязанную руку.

Он просто давит своим присутствием, наклоняясь к самому моему уху, так что щетина на его подбородке колет мою горящую щеку.

— Верните компьютер, Анна Сергеевна, — глухо, сквозь стиснутые зубы шепчет он мне прямо в шею, отчего по коже рассыпаются тысячи мелких иголок. — Я с женщинами не воюю. Но если вы сейчас сорвете мне переговоры, я клянусь — я не уеду из этого отделения, пока не возьму реванш. И поверьте, методы у меня будут совсем не терапевтические.