Я смотрю в его темные, тревожные глаза и чувствую, как из груди уходит последний, застарелый комок страха.

— Вы совершенно невыносимый пациент, Даниил Викторович, — мой голос дрожит, а на ресницах почему-то вскипают горячие, глупые слезы, которых я не позволяла себе с интернатуры. — Вы нарушаете все мыслимые протоколы Минздрава. Но если я скажу «нет», вы ведь прямо здесь устроите мне назло повторный коронароспазм... Поэтому — да. Я выйду за вас. Только попробуйте мне теперь пропустить хоть один прием таблеток!

В зрачках Даниила вспыхивает такое ослепительное, мальчишеское торжество, что он становится моложе лет на десять.

— Поздно пугать таблетками, Морозова! Вы подписали контракт! — выдыхает он.

И в следующую секунду его руки скользят с моей талии ниже, подхватывают меня под бедра, и земля с треском уходит у меня из-под ног.

— Даниил! Вы с ума сошли?! — вскрикиваю я на весь ресторан, мертвой хваткой вцепляясь в его широкие плечи, когда он отрывает меня от паркета и начинает кружить прямо между столиками.

Меня!

Мои роскошные девяносто с лишним килограммов чистого золота и врачебного опыта!

У меня внутри все замирает от ужаса за его сосуды, его поясницу и его свежезажившую лучевую артерию, но он кружит меня так легко и азартно, что подолы моего изумрудного платья взлетают веером, сбивая пламя ближайшей свечи.

— Поставьте меня немедленно! — смеюсь и плачу я одновременно, зарываясь лицом в его жесткие темные волосы, пока весь зал, включая пожилого скрипача и усатых официантов с подносами хинкали, взрывается аплодисментами и одобрительным свистом. — У вас постельный режим закончился только вчера! Грыжу заработаете, сумасшедший!

— Своя ноша не тянет! — смеется Даниил, наконец опуская меня на ноги, но не разжимая объятий, и целует.

Прямо посреди танцпола, под звон бокалов и крики «Горько!» с грузинским акцентом.

***

Три месяца спустя за окнами загородного шатра в сосновом бору кружит пушистый январский снег, а внутри — жарко от зажженных гирлянд, запаха хвои, мандаринов, запеченного лосося и сумасшедшего веселья.

Никакого пафосного бала на триста незнакомых чиновников и бизнес-партнеров — это условие я поставила сразу, пригрозив в противном случае прийти в ЗАГС в кроксах и с клизмой вместо букета. Поэтому сегодня здесь только свои.

За длинным столом гремит такой хохот, что с еловых лап под потолком осыпаются блестки.

Наше кардиологическое отделение в полном составе — кроме дежурной смены, которой мы отправили три огромные корзины с деликатесами, — вовсю братается с друзьями Даниила.

Светка в умопомрачительном красном платье с разрезом до бедра уже второй час берет в оборот Стаса, доказывая ему за бокалом шампанского преимущества государственной медицины перед корпоративным правом, а начальник юротдела смотрит на нее поверх очков с таким ошалевшим восхищением, будто увидел живую богиню.

Чуть поодаль наша буфетчица тетя Зина, специально приглашенная в качестве почетного гостя, авторитетно объясняет шеф-повару ресторана со звездой Мишлен, почему в его тарталетках с крабом катастрофически не хватает сливочного масла для нажористости.

А я сижу во главе стола, и мне до сих пор кажется, что я сплю.

На мне платье цвета топленого молока — с открытыми плечами, мягким корсетом, который так поднимает мою грудь, что Даниил с самого утра спотыкается на ровном месте.

Вместо дурацкой медицинской шапочки в моих локонах блестит тонкая веточка живых белых фрезий, а на безымянном пальце правой руки тяжелым, теплым огоньком переливается кольцо — широкое матовое золото с тем самым темно-зеленым изумрудом, который он все-таки заказал специально под цвет моих глаз в минуты гнева.

Под столом тяжелая, горячая ладонь моего — боже мой, уже законного! — мужа ложится мне на колено и медленно, дразняще скользит вверх по платью.

Я поворачиваю голову.

Даниил в темно-синем костюме-тройке без галстука, с расстегнутой верхней пуговицей белоснежной сорочки выглядит так, что у половины женского персонала ресторана случается легкая аритмия.

Он наклоняется к моему уху, обдавая кожу горячим дыханием с легким ароматом праздничного брюта:

— Анна Сергеевна, а когда по регламенту у нас заканчивается банкет и начинается стационарное обследование новобрачной? Я вам еще утром жаловался на покалывание в груди, а вы меня до сих пор не послушали. Без одежды.

— Коршунов, имейте совесть! — шепотом шиплю я, заливаясь краской и накрывая его хулиганящую руку под скатертью своей ладонью. — На нас заведующий отделением смотрит! И вообще, вы пять минут назад съели кусок свадебного торта с маскарпоне, который я лично для вас выбирала в безхолестериновой кондитерской! У вас сейчас по плану пищеварение, а не разврат!

Но прежде чем он успевает ответить какой-нибудь очередной нахальной колкостью, в центр зала выходит Стас, звонко постукивая вилкой по бокалу.

— Друзья! Коллеги! И отдельно — люди в белых халатах, которым я теперь кланяюсь в пояс при каждой встрече! — провозглашает он, поднимая тост. — Я знаю Даню двадцать лет. Я видел, как он вел переговоры во время тайфуна в Гонконге и как он увольнял совет директоров за пять минут до Нового года. Но я никогда не думал, что доживу до дня, когда этот человек добровольно променяет утренний эспрессо на овсяный кисель, а вместо биржевых сводок будет изучать каталог шлеек для кота, который со вчерашнего дня официально прописан в его доме!

По залу прокатывается дружный взрыв смеха, а Любочка за соседним столиком умиленно промокает глаза кружевной салфеткой.

— Поэтому я пью за Анну Сергеевну! — продолжает Стас, салютуя мне бокалом. — Единственную женщину в мире, которая смогла доказать нашему генеральному, что у него в груди действительно есть сердце, а не калькулятор! И как юрист официально заявляю: в этом брачном контракте пункт о полном подчинении лечащему врачу прописан пожизненно и обжалованию не подлежит! Горько!

— Горько! — подхватывает зал так громогласно, что в окнах мелко дрожат стекла.

Даниил смеется, поднимаясь во весь свой высокий рост, и легко, одним движением поднимает меня за собой.

Он не ждет, пока стихнут крики — просто берет мое лицо в свои теплые ладони, смотрит мне прямо в глаза этим своим темным, сумасшедшим взглядом, от которого у меня до сих пор подкашиваются колени, и наклоняется.

Мы целуемся под свист гостей, а когда наконец отрываемся друг от друга, задыхаясь и смеясь, диджей врубает не ванильный вальс, а какую-то невероятно заводную, хулиганскую мелодию.

— Ну что, доктор Коршунова? — глаза Даниила азартно блестят, он сдергивает пиджак, небрежно бросая его на спинку стула, и протягивает мне руку. — Покажем вашему отделению, чему я научился на кардиореабилитации?

— Только без трюков с подниманием тяжестей! — смеюсь я, подхватывая одной рукой шлейф платья, а вторую вкладывая в его ладонь.

Мы вылетаем в центр зала, и вся моя вечная оглядка на то, «как я выгляжу со стороны», разлетается вдребезги под стук каблуков.

Я кружусь в его руках, смеюсь во весь голос, чувствуя, как разлетаются шпильки из прически, как жарко и свободно дышится, и вижу только его — моего невозможного, вредного, самого любимого мужчину, который смотрит на меня так, будто я — его главный приз на самой важной дистанции в жизни.

А когда танец заканчивается и вокруг нас смыкается шумное кольцо танцующих гостей, Даниил вдруг наклоняется к самому моему уху, крепко прижимая меня спиной к своей груди, и заговорщицки шепчет:

— Аня... слушай, я тут тебе еще не говорил. Помнишь тот благотворительный весенний забег на пять километров в парке Горького, который спонсирует ваша больница?

Я подозрительно щурюсь, поворачивая к нему разрумянившееся лицо:

— Допустим. И даже не думайте, я вас туда не пущу!

— А я один и не пойду, — он расплывается в той самой нахальной, невозможной ухмылке из приемного покоя и достает из кармана брюк два сложенных пополам бумажных стартовых номера. На одном черным маркером выведено «001», а на втором — «002. Главврач». — Мы пойдем пешком. В обнимку. И клянусь, на каждом километре нас будет ждать машина с горячими эклерами от тети Зины. Ну что, пробежимся, жена?