После ужина Мидзуно отвёз Котори к последнему дому, а вернувшись, ещё долго разговаривал с женой. Дети уже разошлись по комнатам. Он пересказал беседу в машине и то, как Котори сам договорил за него про детей.

— А кто-нибудь ещё может взять этот нож? — спросила Мэгуми. — Если его просто оставят в храме, это ведь тоже опасно.

— Завтра уточню, что они предусмотрели. Мне сказали только, что за храмом продолжают наблюдать.

Она помолчала, собирая со стола оставшиеся салфетки.

— Он всё время спрашивает, можно ли помочь. Даже обувь убрал так, чтобы никому не мешала. Будто боится, что его больше не позовут.

— Может быть, его просто так научили.

— Может быть. Я хочу, чтобы он ещё пришёл. Посмотрим, как дети поладят, когда не будут сидеть весь вечер перед нами.

Мидзуно тоже хотел увидеть его снова. Но папку, прежде чем лечь, всё-таки перечитал.

На следующий день Мэгуми сама позвонила в отделение. Сначала выяснила, к кому ей обращаться с вопросами о Котори и когда ей перезвонят насчёт храма. Затем перевернула школьное извещение, на оборот которого выписала вопросы о расходах: сколько, с какого месяца, по каким чекам, кто платит за форму. После каждого ответа ставила отметку, а к двум оставшимся пунктам вернулась ещё раз.

Через несколько дней Котори снова пришёл к ним, а потом приходил уже почти каждый вечер. Вместе выбирали одежду для школы, освобождали полку и выясняли, нужно ли оставлять свет в коридоре. Котори уверял, что дорогу до своей двери и так запомнил, но Нанами напомнила про Аки: та по ночам ходила пить воду и без света боялась. Решили оставлять маленькую лампу у лестницы. Дракона Аки повесила на его дверь сама, никого не спросив: на свою теперь хотела повесить другого, с длинным хвостом.

Когда решили, что Котори будет жить у них, в Юрэй подготовили бумаги. Мидзуно принёс их домой в той же папке, в которой носил расчёт на кондиционеры. На кухонном столе разложили бланки и отдельный лист — несколько коротких абзацев о том, что Котори следовало говорить о себе. Нанами сидела рядом с учебником. Мать вытирала чашки у раковины. Мидзуно повернул к Котори первый бланк.

— Посмотри, твоё имя наверху правильно записали? Прочитай, пожалуйста.

— Вот это моё имя? — Котори посмотрел туда, куда он показывал.

— Да, здесь написано «Котори».

— Тогда правильно. Вы бы не стали писать неправильно.

— Всё-таки прочитай сам, вдруг ошиблись. — Мидзуно не убрал палец.

— Я не умею читать, Мидзуно-сан.

На кухне было слышно, как вода стекает из крана на перевёрнутую миску.

— Подожди, ты не можешь разобрать своё имя или вообще не умеешь читать?

— Вообще. Некоторые знаки я узнаю, если часто видел: на амулетах, на двери у магазина, где написано «открыто». Но я только запомнил, как они выглядят, а прочитать не могу. Мне Гин читает, если попросить. Она не всегда соглашается.

— А написать можешь?

— Не пробовал никогда, — сказал Котори, покачав головой. — Раньше мне ничего не нужно было записывать.

Мидзуно посмотрел на дочь. Нанами медленно закрыла учебник.

— Я ему тоже читала, — сказала она. — Названия на автомате и то, что на кнопках написано… Я думала, он просто в игре не разбирается.

На столе лежали готовые бланки, в комнате висела школьная одежда. Даже список покупок жена уже выбросила: всё, что им сказали, они купили. Мидзуно отложил первый бланк и взял лист с биографией.

— Тогда давай я прочту вслух, а ты поправляй, если что-то не так.

Котори придвинулся, чтобы лучше видеть, какую строку он читает.

— «Прежде проживал у родственника», — прочитал Мидзуно.

— Но я ведь ни у какого родственника не жил. У меня их вообще не было.

— Видимо, здесь имели в виду, что ты жил при храме. Попытались объяснить, кто за тобой присматривал.

— Я и есть храм. Получается, это я сам себе родственник?

Нанами посмотрела на отца. Тот взял карандаш и зачеркнул строку.

— Напишем просто: «Раньше жил при храме». Здесь ты прав, незачем придумывать родственника.

— Вот так правильно, — согласился Котори.

— Дальше: «Обучался дома».

— А чему обучался? В храме мне много всего показывали.

— Они имеют в виду школьные занятия. Чтение, письмо…

— Этому меня не учили. Мне показывали, как мести, чтобы пыль не поднималась, как колокол слушать, как с людьми здороваться. — Он коснулся пальцем бумаги. — А если здесь так оставить, в школе подумают, что я умею читать. Получится, я их обманул, а сам даже не знаю, что тут написано.

Мидзуно зачеркнул и эту строку. Жена поставила чашку на полку.

— Позвони им сейчас, пока там ещё кто-нибудь есть. Он прав: нельзя отправлять его в школу с такой бумагой.

Мидзуно достал телефон. Пока его соединяли с нужным сотрудником, ещё раз перечитал абзац. Выяснилось, что заготовку прислали из другого отдела: так обычно объясняли пробелы в школьных документах. Отдельные формулировки разрешалось менять, если общий смысл сохранялся.

— Здесь не формулировку нужно менять, — сказал Мидзуно. — Котори не умеет читать и писать. Вообще. Со школой договаривались с учётом этого?

На другом конце переспросили, и он повторил. Потом слушал, держа карандаш над бумагой.

— Я понимаю, что он свободно разговаривает. Но я сейчас сижу рядом с ним, и он не может прочесть своё имя. Учительница должна знать об этом до того, как он придёт в класс.

Котори ждал, поглядывая то на телефон, то на зачёркнутые строки. Наконец Мидзуно записал на полях имя сотрудника, который обещал связаться со школой, и закончил разговор.

— Мы поспешили, — сказал он Котори. — Надо было сначала спросить тебя, чему ты учился. Переделаем эту бумагу, а со школой я ещё сам поговорю.

От биографии осталось несколько строк: жил при храме, в школе раньше не учился, теперь принят в семью Мидзуно. Остальные объяснения предназначались для взрослых; за написанное там Котори отвечать не придётся.

— А если спросят, где родители? — спросила Нанами.

Котори посмотрел на Мидзуно. Тот снял очки и протёр их краем платка.

— Можно сказать, что не хочешь об этом говорить.

— А если я хочу? Я не скрываю. Просто рассказывать почти нечего.

— Тогда расскажи, если сам захочешь. Только ты не обязан отвечать каждому, кто спросит.

— И мы ещё многого о тебе не знаем, — сказала мать, подойдя и сев с другой стороны стола. — Будем узнавать понемногу. Сегодня давай хотя бы с бумагами закончим.

— А фамилию мне какую написали? — Котори посмотрел на зачёркнутые строки.

— Мидзуно. Мы хотели предложить тебе нашу фамилию.

— Как у Нанами и Аки? И как на двери?

— Да, у всех будет одна фамилия. Если ты согласен, так и оставим.

Котори некоторое время переводил взгляд с него на Нанами и обратно.

— А имя Котори останется? Меня так все зовут. Я к этому имени привык.

— Конечно, имя останется твоё.

— Тогда я согласен. Пусть будет Мидзуно Котори.

Нанами подвинула ему чистый лист и написала имя каной. После каждого знака отрывала карандаш от бумаги, давая ему рассмотреть написанное. Котори взял карандаш почти у самого грифеля и низко наклонился над столом. Начал повторять первую черту, но закрыл её собственными пальцами.

— Так тебе не видно, — сказала Нанами. — Чуть выше карандаш держи.

Он перехватил карандаш повыше. Теперь черту было видно, но кончик дрожал, и Котори нажал сильнее, оставив на бумаге глубокую борозду.

— Не надо так крепко сжимать. Он не убежит.

— Не похож, — сказал он, ослабив хватку и сравнив свой знак с тем, что написала Нанами. — У тебя он стоит, а у меня падает.

— Ты же первый раз пишешь. Я свой первый знак вообще вверх ногами написала.

Позже, когда Нанами ушла за ластиком, Котори спросил:

— Мне вас папой называть?