До знакомства с Юрэй Гин жила под садовой стеной. Капля попала в ухо. Гин дёрнула им, не просыпаясь. Подтянула второй хвост, прикрыла нос. Следующая капля попала туда же. Она открыла глаза.

В норе пахло мокрой землёй. У входа светлело; дождь уже кончился, а вода между камнями всё ещё собиралась. Гин подождала, глядя вверх. В щели набухла прозрачная бусина, вытянулась и упала на край коврика.

— Вот ещё.

Коврик был хороший. Толстый, с коротким ворсом, когда-то синий. Прошлой осенью она протащила его через канаву, две изгороди и весь склон. У последней изгороди пришлось оставить кусочек. Остальное поместилось под стеной почти ровно. Теперь один угол потемнел. Гин взяла его зубами и потянула. Коврик упёрся в корень. Она перехватила, попятилась, наступила на собственный хвост и выпустила коврик. Посидела, прижав уши, потом снова взялась за край.

Выбравшись наружу, она отряхнулась и полезла наверх, к стене. Земля под лапами разъезжалась. Вода шла из сада за оградой: кто-то прочистил старую канавку, и теперь та исправно отводила дождевую воду прямо к её жилью. Гин разгребла мокрые листья, попробовала сдвинуть камень. Камень качнулся и придавил коготь. Она отдёрнула лапу.

Из сада вышел человек с ведром. Гин пригнулась за травой, но он уже заметил её.

— Опять роешь, зараза! Пошла отсюда!

Он топнул ногой. Гин отскочила за камень. Человек вылил воду в канавку и ушёл в дом. Когда дверь хлопнула, Гин высунулась из-за камня.

— Сам бы тут поспал. Я бы тебе тоже полила.

В норе закапало чаще.

У первого забора пахло мышью. Свежо, близко — под прошлогодними стеблями, у самой сетки. Гин замерла. Уши повернулись вперёд, хвосты легли на траву. Мышь шуршала, что-то грызла.

Гин прыгнула. За сеткой с грохотом опрокинулось ведро. Собака ударилась в забор всем телом. Гин отскочила. Мышь исчезла.

— Ты её тоже не съешь! — крикнула она.

Собака рявкнула в ответ так, будто собиралась съесть и мышь, и Гин, и половину улицы. Пришлось обойти квартал.

У рыбной лавки ещё стояли ящики. Задняя дверь была открыта; внутри скребли стол, шумела вода. Гин села за углом, откуда видела дверь и ноги проходящих людей. Женщина в резиновых сапогах вынесла пустой ящик и сразу увидела Гин.

— Опять ты! Брысь от двери, под ноги не лезь!

Гин отступила за угол. Женщина поставила ящик и вернулась внутрь. За дверью снова зашумела вода.

— Очень мне нужны твои ноги, — пробормотала Гин. — Сама ими грохочешь на всю улицу.

Уходить она не стала. Переступила передними лапами, вылизала грязь между подушечками. Один коготь ныл. Женщина появилась снова, с рыбьим хребтом. На нём оставалось мясо.

— На. И чтоб в ящики больше не лазила!

Она положила хребет на низкую бетонную тумбу, стряхнула с пальцев чешуйку и ушла, придерживая дверь бедром. Гин дождалась, пока дверь закроется.

— Крышки клади ровно, тогда и лазить не будут. — Гин подошла к тумбе, понюхала хребет. Хороший. За спиной застучали быстрые шаги.

— Лиса!

Гин схватила рыбу. Мальчик в жёлтой шапке уже присел, вытягивая руку. Женщина окликнула его из двери:

— Не трогай. Она дикая.

— А почему она тут?

— Поесть пришла. Ты тоже утром ел.

Гин ушла за ящики. Там было достаточно места, чтобы выскочить с другой стороны, если мальчик полезет следом. Он не полез.

— А завтра она придёт?

— Может, и придёт. Ты иди, опоздаешь.

Гин придержала рыбу лапой и ободрала мясо с ближнего края. Правильно. Пусть идёт.

У водостока кто-то чихнул. Гин перестала жевать.

— Только кости мне сюда не кидай, — сказали из-под решётки.

Она посмотрела на рыбий хвост у своих лап.

— Я ещё не бросила.

— В прошлый раз бросила.

— Это ворона тебе набросала.

Между прутьями показались два мокрых глаза. Потом плоский нос, облепленный ряской. Мелкий дух водостока с осени перебрался ближе к лавке: здесь часто лили воду, и всегда было чем поживиться.

— У вороны нет двух хвостов.

— Зато она летает. Ты всё пропускаешь, что выше колена.

— Дай кусочек. — Дух протиснул между прутьями руку.

— Сам же велел кости не кидать. — Гин оттащила рыбу.

— Я сказал, голые кости не кидай. Мяса оставь немножко.

Она доела мясо с одной стороны, перевернула хребет. Посмотрела на духа. У того изо рта торчала полоска прозрачного пакета. Когда он говорил, она надувалась.

— Стой.

— Чего?

Гин прижала лапой хребет, ухватила полоску передними зубами и потянула. Изо рта духа потянулся длинный лоскут. Дух ухватился за прутья.

— Тихо ты!

Пакет вышел. Гин выплюнула его на асфальт и несколько раз провела языком по зубам.

— Гадость какая.

Дух потрогал щёку. Втянул воду, выпустил между пальцами.

— Лучше, — признал он.

— Ещё бы.

Она обглодала свой край и подвинула хребет к решётке. У головы ещё оставалось мясо. Дух потянул его вниз, но кость встала поперёк. Гин посмотрела, как он дёргает.

— Поверни.

— Знаю.

— Тогда зачем тянешь?

Он повернул. Рыба провалилась. Уже уходя, Гин спросила:

— В старом дворе вода сошла?

— У железных ворот ещё стоит. За сараями сухо.

— А мыши там остались?

— Куда им деться.

В старой мастерской жили другие кицунэ. Без спросу за их сараями Гин не охотилась. Люди видели закрытые ворота, ржавую вывеску и траву между плитами. За воротами лежали деревянные щиты. Гин пролезла под одним из них, осторожно, чтобы не зацепиться спиной. Внутри пахло углём, железом и чужой шерстью.

Двое старших были у раскрытой двери. Один сидел на настиле, приняв облик сухого человека с закатанными рукавами. Второй лежал рядом; его хвосты свешивались с края, и Гин заранее пошла так, чтобы ни одного не задеть. Перед сидящим кицунэ на куске ткани лежало узкое железное кольцо. Над кольцом горел беловатый огонь. Гин села у нижней ступеньки.

— Я за сараями поохочусь? Там после дождя мыши повылезали.

Тот, что сидел со щипцами, повернул кольцо.

— Здесь поведёт, — сказал лежащий.

— Вижу.

Огонь вытянулся вдоль железа. На миг оно стало прозрачным, словно внутри пробежал свет. Гин смотрела. От этого огня пахло совсем не так, как от человеческой печки.

Из двери вышел молодой лис. Шерсть на груди ещё стояла мягким пухом. В зубах он держал тонкий прутик. Увидев Гин, остановился. Она чуть подвинулась, освобождая ступеньку. Лис положил прутик. Над самым его носом вспыхнул голубой огонёк, качнулся и поплыл к Гин. Она отвела голову. Лис повёл огонёк следом.

— Убери, — сказала Гин.

— А ты свой покажи.

— Я охотиться пришла.

— А ты хоть маленький сделай. Вот такой.

Огонёк сжался до синей горошины и снова разросся. У него получалось легко. Даже усы не дрогнули. Огонёк опустился между передними лапами Гин; она убрала одну, потом другую.

— Не приставай к ней, — сказал лежащий, не поднимая головы. — Она так не может.

— Совсем не может? А хвостов два. — Молодой лис посмотрел на её хвосты.

— Ну и что? Она лесная.

Гин смотрела на щипцы. Кольцо уже потемнело, но старший продолжал держать его над тканью.

— Я тоже в лесу родился, — сказал молодой.

— Ты родился у нас, — сказал лежащий, наконец приподняв голову. — От кицунэ. А эта была обыкновенной лисой. В норе жила, мышей ела. Так и живёт.

— А потом научилась говорить?

— Дожила, — сказал тот, что держал щипцы. — До второго хвоста тоже дожила. Только этим у нас никого не удивишь.

Молодой перестал смотреть на её хвосты.

— А огню её кто-нибудь учил?

— Ей за сараями мышей хватает. Убери огонь, не обожги её ещё.