Котори вложил лист в файл, расправил загнувшийся уголок и убрал в сумку поверх тетради с крупными клетками. Утром Мидзуно сказал, что вернётся к семи.

— Когда он придёт, сначала это прочтём, а потом уже заниматься будем, — тихо сказал Котори Нанами. — Вдруг там нужно что-нибудь купить или за что-нибудь заплатить. Твоя мама говорит, такое лучше с вечера знать.

— Ты говоришь прямо как она, — сказала Нанами и кивнула.

Котори застегнул сумку и проверил карман, куда положил ключ.

Котори поднялся к воротам во всём новом. На нём были белая рубашка, тёмные брюки со стрелками и куртка с пуговицами до самого горла. Ботинки тоже новые: их выбирали втроём, и Аки велела топнуть, прежде чем брать. Гин подняла голову у постамента раньше, чем он вошёл во двор.

— Это тебя в школу так нарядили? А шея у тебя хоть поворачивается?

— Поворачивается. — Котори повернул голову в одну сторону, потом в другую. — Только верхнюю пуговицу застёгивать неудобно. Нанами показала, а у меня всё равно много времени на это уходит.

— И ради этого ты всю дорогу шёл застёгнутый?

— Я тебе показать хотел. Если расстегнуть, будет уже не так.

Гин встала, обошла его кругом и понюхала колено, потом край куртки. Котори стоял, чуть отведя руки, чтобы ей было удобнее рассматривать.

— Магазином от тебя пахнет. Даже храм за тобой не учуять.

— Одежду дома стирали. Два раза, потому что Мэгуми-сан первый порошок не понравился.

— Значит, стиркой пахнет. От второго порошка у меня тоже нос чешется.

— Тебе никакой не нравится. Когда я дымом пах, ты меня от себя отгоняла.

— Потому что ты лёг с той стороны, откуда ветер дул. Я тебе говорила подвинуться, а ты спал.

Он улыбнулся и присел рядом. Брюки натянулись на коленях; Котори посмотрел на них и осторожно выпрямился.

— В старых брюках удобнее было. В этих Мэгуми-сан просила на камни не садиться.

— Хорошо ты устроился, — сказала Гин, оглядев двор. — Здесь теперь и присесть негде.

— Можно что-нибудь подстелить. И старые брюки я сюда принесу, чтобы переодеваться. Я же не собираюсь в этих двор мести.

Она ещё раз обошла его, на этот раз не принюхиваясь, и остановилась перед ним.

— Тебе самому-то нравится?

— Нравится, — ответил Котори, проведя ладонью по рукаву. — У остальных в классе такие же. Только они уже привыкли, а я всё проверяю, не испачкал ли форму где-нибудь. Сегодня мел с доски стирал, потом долго рукав отряхивал.

— Рукавом стирал?

— Да нет, там для этого щётка есть. Просто пыль летит. Я уже знаю, с какой стороны вставать.

— Ну, раз нравится, носи. — Гин села, обернув лапы хвостами. — Только ходи сюда не в самом лучшем. Я за твои пуговицы отвечать не собираюсь.

— Ты же можешь за рукав не дёргать, а сказать. Я тебя и так слушаю.

Она посмотрела на него снизу вверх. Котори перестал улыбаться и добавил:

— Правда. Если не расслышал — ещё раз скажи.

— Тогда снимай куртку, пока не измял. — Гин отвела глаза и ткнулась носом ему в ладонь. — Вон под мышками уже складки собрались.

Котори расстегнул куртку; с верхней пуговицей повозился дольше, чем с остальными. Гин ждала рядом и не торопила. В зале он сложил куртку вдвое, как показывала Мэгуми-сан, и положил на сундук, расправив рукава.

Свёрток лежал на доске так, как он его оставил. Котори провёл ладонью по ткани. На верхних складках осела пыль, а угол, до которого каждый день добиралось солнце, выцвел и стал светлее остальной парчи. Он хотел смахнуть пыль рукавом, но вовремя вспомнил про рубашку и принёс тряпку из-за сундука. Гин наблюдала с порога, пока он обтирал доску вокруг свёртка.

— Всё-таки полезешь? — спросила она. — Хорошо ведь лежит, никого не трогает.

— Я только посмотрю, как рука держится за рукоять. Может, теперь получится её снять.

Котори принялся развязывать узел. Ткань успела слежаться и не сразу разошлась; пришлось поддеть ногтем тугой край, а потом уже тянуть за концы. Внутри лежал нож в ножнах, и за рукоять по-прежнему держалась его прежняя рука — серая, с потемневшими сгибами пальцев. За запястьем ничего не было.

Он положил рядом свою ладонь и растопырил пальцы. Та рука была меньше. В прошлый раз он тоже это заметил, но сейчас разница почему-то показалась ещё сильнее: нынешними пальцами он мог обхватить её поперёк, вместе с рукоятью. Котори убрал ладонь и осторожно коснулся серого запястья. От прикосновения ни в старой руке, ни в новой ничего не отозвалось.

— Я нож немного вытащу, — предупредил он. — Хочу посмотреть, не застряло ли у неё что-нибудь под пальцами.

— Только недолго, — сказала Гин, поднявшись и отойдя от порога. — Если запоёт — сразу убирай.

Котори придержал запястье и сдвинул ножны. В полосе солнца блеснула сталь и тут же отозвалась — негромко, словно нож ещё только пробовал голос. Гин скользнула со ступенек к стражу без лапы; когти царапнули камень.

— Всё, хватит! Обратно его, Котори!

— Сейчас, я уже закрываю. Подожди, он повернулся…

Запястье выскальзывало, и ножны никак не попадали на лезвие. Котори прижал руку к доске, перехватил ножны ближе к открытому концу и медленно надвинул их на лезвие до упора. Только тогда поднял голову.

— Убрал. Больше вытаскивать не буду.

Из-за стража показалась морда Гин. Она некоторое время прислушивалась, потом вернулась на третью ступеньку и легла мордой к двери. Хвосты оставила внизу.

— Ну что, насмотрелся?

— Ничего там нет. Просто она очень крепко держит рукоять.

Он сел перед доской, придвинул к себе развёрнутую ткань и обратился уже к тем, кто лежал на ней:

— Я хочу вас разнять. Тебя за рукоять не взять, а тебе всё время приходится с ним лежать. Если кому-то из вас так нужно, скажите, пожалуйста. Или покажите как-нибудь, чтобы я понял.

Котори подождал, глядя на серые пальцы. Нож молчал, рука тоже не подавала знаков.

— Может, ей как раз нравится, — сказала Гин. — Ты её спросил, она не жалуется. Чего ты пристал?

— А если она рукоять отпустить не может? Я ведь тоже не всегда мог разжать пальцы, когда сильно замерзал. Хочешь разжать, а они не слушаются.

— Котори, она уже сколько времени так лежит. Тут и без тебя отогреться успела бы.

Он взялся за указательный палец, попробовал приподнять его, затем взялся за средний. Пальцы не поддавались. Большой, лежавший поперёк остальных, был холодным даже с той стороны, куда падало солнце.

— Всё равно попробую. Если получится, положу её отдельно. Нож ведь сам по себе лежать умеет, никуда не денется.

— Отпусти, пожалуйста, — попросил он, ещё раз погладив большим пальцем серые костяшки. — Я тебя никуда не выброшу. Здесь же и останешься.

Сказав это, Котори сам почувствовал себя спокойнее. Может быть, надо было сразу объяснить, что он собирается делать. Он немного подождал, но пальцы так и остались сжатыми.

Во дворе под протекающим краем крыши стояло ведро. Котори зачерпнул из него воды крышкой от термоса и поставил крышку на нагретую солнцем ступеньку. Вода была холодная; он помешал её пальцем, походил рядом и снова потрогал воду. Гин следила за ним, поворачивая голову.

— Ты опять его мыть собрался? Одного раза тебе мало было?

— Не его, а руку. Нож я больше мыть не буду, помню. Хаяси-сан сначала водой лёд поливал, когда мы его отбивали. Может, и здесь поможет, если руку в воде подержать.

— У Хаяси-сан хотя бы лёд был. И вода, небось, горячая.

— Горячей сейчас нет, — сказал Котори, посмотрев на крышку, потом на солнечное пятно под ней. — Попробую этой водой, хуже от неё не будет.

Он отнёс воду в зал и опустил в неё сжатые пальцы, придерживая нож другой рукой, чтобы не намочить ножны. В крышке теснились серые костяшки, над ними дрожали солнечные блики. Котори держал так довольно долго, пока не затекло плечо, потом вынул серую руку из воды и машинально обтёр её о штанину. На тёмной ткани расплылось мокрое пятно.