— Здесь есть место, — сказал он наконец. — В первой записи. Строку можно прочесть так, что утраченное возвращается по частям.

— Прочтите, — сказала врач.

Он прочитал. Гин слушала и смотрела на его палец, потому что за пальцем можно было следить, а прочесть строчку она не могла.

— Я обязан сказать: чтение сомнительное. — Специалист снял очки и тут же надел. — Слово, которое здесь стоит, переводчик передал тем же словом, что и ещё два. Это три разные вещи. Какие именно — я объяснить не берусь. И переводчик у нас больше не работает.

— Что делать? — спросила врач в телефон.

Телевизор на той стороне досказал фразу и заиграл музыку.

— Пусть лежит, — сказал голос.

— До каких пор?

— Пока пусть лежит.

Врач записала: «рекомендован покой». Потом она осталась, когда остальные вышли, и перечитала Гин лист назначений целиком, сверху донизу, хотя в нём ничего не поменялось. Гин слушала и смотрела в окно.

Когда ушла и врач, Гин осталась смотреть на раскрытую папку, которую специалист забыл закрыть. Там была гравюра — лиса с подписью, и Гин помнила, что хвостов нарисовали семь, а в подписи было девять. Сейчас прочитать подпись она не могла, но нарисованные хвосты различала по-прежнему.

Знаки возвращались по одному; первыми — простые, в которых мало черт. Сначала она узнала числа в столбце. Потом свою строчку с назначением на утро. Потом остальные, вразбивку, так что одна строчка читалась, а соседняя нет.

Врач спрашивала по утрам, и Гин водила лапой по листу: эту читаю, эту не могу. Объяснить, почему одни строчки поддаются, а другие нет, она не могла. Дольше всего не давалась верхняя строчка второй страницы — та самая графа, которую заполняли со слов.

Огонь за эти дни не зажёгся ни разу.

Окна заклеили с утра, крест-накрест, широкой бумажной лентой. Во дворе убрали всё, что могло улететь. Миски Гин унесли, потом принесли обратно и поставили не туда; она передвинула их сама, толкая носом по полу.

К середине дня свет за окном стал жёлто-зелёным, а цикады замолчали все сразу.

Ночью пришёл ветер. Он бил в стену длинными толчками, и между толчками было слышно, как по крыше тащит что-то мелкое. Свет мигнул трижды и погас. Вдоль стены загорелись низкие аварийные светильники, и от них у всякой вещи стало по две тени.

Вентиляция встала. И тогда в палате впервые за много недель запахло тем же, что и снаружи: мокрой хвоей, землёй, разодранной травой и чем-то кислым с нижней дороги, где стояли мусорные баки.

Гин поднялась. Она стояла посреди палаты, подняв морду, и водила носом, пока не разобрала всё по отдельности. Кнопка вызова не горела. В коридоре было тихо, только где-то далеко хлопала незакреплённая дверь. Она посмотрела на пол у кровати, туда, где раньше по ночам зажигала огонь.

Потом перестала стараться.

Огонёк возник над новым, чуть более светлым куском пола. Кривой и маленький, с белой сердцевиной. Он качался вместе с тем, как дом принимал ветер. Гин смотрела на него, пока в коридоре не пошли шаги. Погасила сама.

Мимо прошли. Потом вернулись, приоткрыли дверь, посветили фонарём по полу и по кровати и закрыли снова.

Гин легла там, где стояла, вытянув лапы, и дождалась, когда заработает вентиляция. Она заработала под утро. Запахи кончились.

Утром двор был завален ветками. Гравий смыло к ограде длинными языками, кротовый ход залило. Одна из трёх сосен стояла сломанной посередине — не вывернутой, а именно сломанной, и слом был белый и мокрый. Её распилили через день. Пень остался.

Знаки возвращались всю ту неделю, и к концу вернулись почти все. Огонь Гин зажигала теперь только в комнате с плитой и только при враче. Он стал ровнее, чем был до пятой жемчужины: его можно было провести до второй отметки и вернуть, не двигаясь следом всем телом. До третьей он не доходил.

После занятия Гин ложилась прямо там, у плиты, пока не переставало стучать в ушах, и только потом поднималась пить. Воду приносила Сэки.

— Вы вчера только два круга сделали, — сказала она однажды.

— Я помню.

По утрам в приоткрытое окно тянуло холодом. Цикада осталась одна, и та подавала голос только днём. Во дворе на месте сосны стоял пень. На свежем мокром срезе проступали тёмные кольца.

В коробке оставалась одна жемчужина.

Мужчина с плоским футляром пришёл не один. Оба поклонились от двери. Второй встал у противоположной стены с таким же футляром и открыл его так же — на полу, не глядя внутрь.

— Вас теперь двое, — сказала Гин.

— Да, — сказал тот, который приходил всегда.

Больше об этом никто ничего не сказал. Врач придвинула столик, поставила чашку и переложила в неё последнюю жемчужину.

— Согласны?

Гин смотрела на чашку.

— А эта жемчужина тоже может отнять то, что уже есть?

— Вы про огонь и чтение?

— Не только про них.

Врач положила карандаш.

— Может, — сказала она. — Мы это уже видели.

Гин посмотрела на коробку, в которой больше ничего не лежало.

— А потом что со мной будет?

— После этой больше давать не будем. Она последняя.

— Я не про жемчужины. Про себя.

Врач не ответила.

— Согласна, — сказала Гин.

Премедикация была та же. По лапе пошёл холод, и всё вокруг стало ровным и неважным. Она подхватила жемчужину языком и успела лечь сама. Дальше она ничего не помнила.

Проснулась она оттого, что не могла повернуть ухо. За дверью разговаривали. Обычно хватало чуть повести ухом, чтобы отделить голоса от гула вентиляции. Теперь не выходило: ухо не двигалось.

Гин подняла голову. Одеяло сползло. Она хотела придержать его лапой и увидела руку.

Некоторое время рука просто лежала поверх ткани. Гин пошевелила пальцами: четыре согнулись вместе, а большой ушёл в сторону, сам по себе. Она перестала дышать. Потом осторожно положила рядом вторую руку.

Из-под одеяла выступали колени. Ступни упирались в спинку кровати: ночью её опять перенесли с пола, и теперь она занимала кровать целиком.

Кнопка лежала у подушки. Гин потянулась к ней, промахнулась, поймала провод и подтянула за него. Нажала большим пальцем.

Сэки вошла почти сразу. Остановилась у двери, посмотрела на Гин, потом на горящий огонёк вызова. Ничего не спросила.

— Сейчас принесу одежду, — сказала она.

Гин сглотнула.

— И зеркало.

Голос тоже был другой: ниже, с хрипотцой после сна. Собственное слово отозвалось в груди так, что Гин положила туда ладонь.

— Оно у вас на тумбе, — сказала Сэки.

Сэки принесла халат, закрыла за собой дверь и помогла найти рукава. Гин всё время знала, что нужно сделать. Вот рука, вот отверстие рукава, нужно только попасть. Ладонь упиралась в ткань рядом с отверстием. Локоть уходил назад, когда она пыталась вывести его вперёд. После второй попытки Гин замерла, стиснув зубы.

— Держите здесь, — сказала Сэки. — Я поверну рукав.

Получилось. Халат запахнули. Гин придержала полы коленями, пока сестра завязывала пояс, и взяла с тумбы зеркало — двумя руками, потому что в одной оно поехало.

На неё смотрела женщина.

Серые волосы лежали на плечах неровными прядями; у висков они были светлее. Лицо узкое, со скулами, рот плотно сжат. Гин разжала губы — женщина в зеркале сделала то же самое.

Гин опустила зеркало на колени, придержала одной рукой, а другую поднесла к щеке. Пальцы легли на тёплую кожу. Провела выше, нашла ухо, спрятанное в волосах.

— Эти уши не поворачиваются, — сказала она.

Сэки, раскладывавшая на стуле одежду, подняла голову.

— Что?

— Ничего.

Гин убрала волосы за ухо. Они выскользнули обратно. Потом она поставила зеркало на тумбу и захотела слезть с кровати. Одну ногу спустила удачно. Под второй пол оказался дальше, чем она рассчитала; Гин качнулась вперёд, Сэки успела подхватить её под локоть — и локтя в рукаве уже не было.