Через две ночи она проснулась оттого, что горело одеяло. Сначала был запах — палёная шерсть и что-то сладковатое от ткани. Гин открыла глаза. Огонь стоял у самой морды, низкий, с белой сердцевиной, и шёл по одеялу кругом, съедая ворс.

Она его не зажигала.

Гин ударила по нему лапой, пытаясь сбить пламя. Подушечки прилипли к ткани; когда Гин отдёрнула лапу, на одеяле осталась кожа. Тогда она схватила зубами край одеяла и рванула на себя, и огонь достал нос.

Потолок закричал. Свет включился весь сразу, во всей палате и в коридоре.

Дальше был топот. Кто-то крикнул закрыть дверь, кто-то другой крикнул не закрывать. Сэки вошла первой, схватила её поперёк живота и вынесла в коридор, держа на весу, как носят мешок. За спиной зашипело, и с потолка в палату пошла пена. Кто-то протиснулся мимо Сэки с огнетушителем. В дверях тоже зашипело.

Пена была холодная, горькая и пахла мылом и ещё чем-то, от чего немел язык. Гин попала в неё лапами, когда её поставили на пол, машинально лизнула и потом долго не могла отплеваться.

Врач пришла, когда в коридоре уже мыли пол. Подушечки обработали. Щипало так, что Гин сжала челюсти и держала их сжатыми, пока не кончили. Нос смазали чем-то жёлтым. Воротник надели обратно, чтобы она не разлизывала обожжённые лапы. Нос она обжигала однажды — давно, у чужих углей, когда ей сказали вспомнить жар. Тогда прошло за ночь. Теперь мазали три дня.

— Я не зажигала, — сказала Гин.

— Я знаю.

— И что теперь — огонь мне тоже запретите?

— В палате — да, — сказала врач. — Упражнения — только в той комнате и только при мне. Если повторится, мы остановим курс.

— Не повторится.

— Вы не можете этого обещать.

Гин не ответила.

Её перевели в комнату без мягкой мебели и одеял. Стены там были голые, кровать железная, пол без покрытия. Простыню приносили на ночь и утром забирали. Окно было выше и меньше, и сосны в него не входили. Всё пространство под кроватью просматривалось от двери. Три ночи Гин пролежала посередине кровати, на боку, мордой к выходу. Графу заполняли и там.

— Состояние духа?

— А что туда пишут, когда сердятся?

— То, что вы скажете.

— Тогда пишите: сержусь.

Врач написала.

Через несколько дней на каменной плите в комнате с огнетушителем появились три отметки, нанесённые белой краской, на равном расстоянии друг от друга.

— Теперь огню по линейке ходить? — спросила Гин.

— Чтобы было видно, до какой отметки вы его довели.

Ожог сходил долго. Воротник сняли, когда подушечки перестали лопаться при ходьбе. Пятый приём отложили до заживления ожогов: в записях об этом ничего не было, но так решили.

— Я бы подождал, — сказал голос по громкой связи. На его стороне работал телевизор. Его не выключали и не приглушали ни разу за весь разговор; иногда там смеялись, и тогда голос пережидал.

В прежнюю палату Гин вернули к концу недели. До полной замены покрытия перестелили только повреждённый кусок у кровати. Он был светлее остального и глаже, и на нём было слышно каждый коготь.

Перед приёмом снова заполнили расчёт дозы по массе тела.

— И что же изменилось после вашего пересчёта? — спросила Гин.

— Ничего, — сказала врач. — Жемчужина одна, делить её нельзя.

— Сначала считаете, потом всё равно даёте целую. Для кого вы считали?

— Форма требует.

Потом ей показали результаты. Гин уже знала, в какой столбец смотреть: цифры были одинаковыми уже третий день.

— Продолжим? — спросила врач.

— Продолжим.

Мужчина с футляром стоял у стены. Премедикация была та же, чашка та же. На этот раз тепло пришло сразу, ещё до того, как она успела лечь, и Гин подумала, что обойдётся.

Огонь не зажёгся.

Она сидела перед плитой, разжав челюсти, и делала ровно то, что делала до сих пор. Плита оставалась серой. Врач сидела сбоку с листами на коленях и не торопила.

— Я попробую ещё раз, — сказала Гин.

— Попробуйте.

Ничего. На другой день было то же самое. И через день.

Третий хвост обвис. Он не слушался от самого основания, как в первые дни, и его приходилось укладывать носом. Дважды за вечер его прищемляли, двигая стул, и Гин оба раза дёрнулась от боли раньше, чем поняла, что это её собственный хвост.

А утром рассыпались слова на листе. Верхняя строчка была та же, что всегда. Гин смотрела на неё и видела: вот короткая черта, вот длинная, вот ещё три подряд, а между ними промежуток. Что они значат вместе, она не помнила. Она отвела глаза и посмотрела снова. Черты остались чертами. Тогда Гин перевернула страницу и посмотрела на вторую. Там было то же.

Она никому не сказала. Несколько дней это получалось легко. Лист ей приносили утром и клали на тумбу; она держала его лапой, вела глазами сверху вниз и отпускала примерно тогда же, когда отпускала раньше.

— Что там сегодня? — спрашивала Сэки.

— Всё то же.

Один раз врач попросила показать, где записан утренний препарат. Гин показала: страницу она помнила целиком, как помнят двор. Труднее было с тем, чего она раньше не видела. Когда приносили новый лист, Гин просила оставить его до вечера и вечером говорила, что прочла. Один раз её спросили, что она думает о третьем пункте.

— Подумаю ещё, — сказала Гин.

Сэки поняла первой. Раньше Гин читала быстро и сама перелистывала страницы. Теперь книга, которую Сэки принесла из ординаторской, лежала перед ней весь вечер открытая на одном месте. Сэки не стала расспрашивать. Она села в кресло, где спала на сменах, положила книгу себе на колени и сказала:

— Я всё равно здесь сижу. Можно почитаю вслух? А то засну.

— Читай, если тебе надо.

И она читала. Каждый вечер, пока не начинала путаться сама. Ни разу не спросила, почему Гин больше не читает.

Врач узнала позже. Она принесла новое назначение и положила перед Гин, как клала всегда.

— Прочтите, пожалуйста, вслух. Мне нужно, чтобы вы понимали, на что соглашаетесь.

Гин смотрела на лист.

— Я не могу.

— Давно?

— Несколько дней.

Врач села. Потом взяла лист обратно, прочитала вслух сама, от первой строчки до подписи, и только после этого записала, что Гин не может читать.

Созвонились в тот же вечер. Телефон поставили на тумбу, включили громкую связь, и голос отставного консультанта пришёл вместе с телевизором.

Специалист приехал на другой день и привёз ещё бумаг. Гин он поклонился от двери, не решаясь подойти, пока врач не подала ему стул. Консультанту позвонили снова. Специалист долго листал бумаги. Стопки ездили под его локтем, и он их выравнивал, не глядя.