После его отъезда Гин лежала на боку и смотрела на дверь. Простыню с окна не сняли. Полоса света над ней сначала пожелтела, потом стала серой, потом её не стало. Гин пролежала так, пока в коридоре не сменились шаги. Потом подтянула к себе провод и нажала кнопку.

Вошла ночная сестра — не Сэки. Остановилась у двери, посмотрела на огонёк, потом на кровать.

— Что-то нужно?

— Утром позовите ко мне врача. Сейчас будить не надо.

— Ей что-то передать?

— Передайте, что я согласна на четвёртую.

Сестра достала из кармана блокнот.

— Как записать?

— Так и запишите: на четвёртую жемчужину согласна.

Она записала, погасила огонёк у косяка и вышла. Гин положила морду на лапы. Воротник упёрся в матрас и развернул ей голову набок; она подвинулась и легла заново.

Режим поменяли на следующий же день. Капельницу стали ставить дважды: утром и перед сном. Утром раствор в пакете был прозрачный; от него немела лапа до локтя. Вечером — чуть желтоватый, и после него во рту долго стоял вкус, для которого у Гин не было слова. Ближе всего было к тому, как пахнет монета, полежавшая в чужой руке.

Лист назначений теперь занимал две страницы. Гин прочитала обе. На второй появились строчки, которых раньше не было, и одна пустая графа без названия — просто линия, на которую пока ничего не записывали.

— Что сюда будут писать? — спросила она.

— Пока не знаю, — сказала врач. — Место оставили.

На ночь приносили маску. Аппарат рядом считал вдохи и коротко пищал, когда ему не нравилось, как она дышит. В первую ночь Гин старалась дышать так, чтобы он молчал. К третьей перестала: он всё равно пищал.

Специалист приехал в конце недели и привёз ещё бумаг. На его половине стола они не поместились; нижние стопки он придерживал локтем, а верхние всё время выравнивал, постукивая ребром по столешнице. На кармане у него качался пропуск на прищепке. Вместо номера на нём стояла буква.

— Гин-сама, позвольте показать вам новый перевод одного абзаца, — сказал он. — Его сделал другой человек, по моей просьбе. Он расходится с прежним в двух местах.

— В важных? — спросила врач.

— Оба важные. — Специалист снял очки и тут же надел. — Я обязан сказать: из этого не следует больше, чем следовало из прежнего.

Ещё он привёз два листа, которые держал отдельно от остальных бумаг. На первом был нарисован человек, сидящий скрестив ноги, с ладонями на коленях. Под рисунком стояла подпись в две строки.

— Если позволите, ещё раз о рекомендованной позе, — сказал специалист.

Гин посмотрела на свои лапы. Специалист посмотрел туда же, подержал лист на весу и убрал его обратно в стопку. На втором была схема, а на схеме — крестик, чуть ниже середины.

— Внимание следует сосредоточить здесь, в нижнем поле.

— Вы опять человека принесли, — сказала Гин. — Я пока всё ещё лиса.

— Простите, Гин-сама. Другой схемы у нас по-прежнему нет. Но я обязан был показать.

Схему подшили в карту. Гин смотрела на стопки. Бумаги пахли пылью и чужим ящиком.

Перед приёмом всё было как заведено. Мужчина с плоским футляром поклонился Гин, поставил футляр у стены, открыл его и остался рядом, руки свободно у пояса. Гин на него уже не смотрела: он приходил каждый раз и каждый раз стоял в одном и том же месте.

— Сейчас введём препарат для премедикации, — сказала врач.

— Это ещё что за слово? Колоть что будете?

— Препарат перед жемчужиной, чтобы вам было спокойнее.

По лапе от катетера пошло холодное. Через несколько минут стало безразлично, и то, что должно было случиться, перестало иметь значение.

— Состояние духа, — сказала врач, не поднимая головы. — Что записать?

— Что хотите. Вы мне его только что ввели.

Врач записала. Чашка была та же, фарфоровая. Гин подхватила жемчужину языком, и холод обжёг нёбо, как в первый раз. К этому она так и не привыкла.

Потом не произошло ничего.

Тепло не пришло ни через час, ни к вечеру. Гин лежала на кровати, куда её положили, и ждала знакомого жара, словно её снова должны были опустить в слишком горячую воду. Но жар всё не приходил. Ночью она слезла на пол и легла под стул, где ножки были с трёх сторон.

Утром её осмотрели. Потом ещё раз после обеда. Показания были ровные, и на листе их писали друг под другом, без отметок на полях.

— Это не значит, что ничего не происходит, — сказала врач. — Это значит, что мы этого не видим.

— А сколько ждать, пока вы что-нибудь увидите?

— Не знаю.

Во дворе гравий держал жар до самого вечера, и по нему нельзя было пройти тихо. Стрёкот цикад стоял сплошной стеной, без промежутков. Гин обошла двор по краю, проверила кротовый ход — он был старый, никто им не пользовался, — и легла в тени у ограды, мордой к калитке.

Ночью Гин считала, как дышит Сэки в кресле. Аппарат в углу считал за неё саму и сбивался каждый раз, когда она вздыхала глубже обычного; тогда он пищал. От писка Сэки просыпалась раньше, чем от чего бы то ни было ещё, вставала, что-то нажимала и садилась обратно.

— Спи, — сказала Гин на вторую ночь.

— Я на смене.

На третий день её разбудили для осмотра раньше обычного.

— Как самочувствие?

— Вы меня только что разбудили. Дайте хоть понять, как я себя чувствую.

Графу заполняли со слов.

— Состояние духа?

— Жду.

— Так и написать?

— Так и напишите.

На четвёртый день врач спросила то же самое.

— Хуже, — сказала Гин.

— Что именно хуже?

— Всё то же. Только дольше.

Когда после жемчужины становилось плохо, она знала, что делать: лежать и ждать, пока тепло поместится внутри. Помещаться было нечему, а ждать она всё равно ждала.

Воротник к тому времени сняли: хвост зажил. Во двор она в тот день всё равно не пошла.

В тот же день после обеда врач отвела её в комнату с голыми стенами. Посреди стояла каменная плита, в углу — огнетушитель. Гин посмотрела на огнетушитель.

— Это вы так уверены, что у меня получится?

— Он здесь всегда, — сказала врач, села сбоку и положила листы на колени.

Гин уставилась на плиту. Раньше она пробовала по-разному. Закрывала глаза, задерживала дыхание, злилась. Ещё давно кто-то сказал ей, что надо вспомнить жар, — она просидела ночь у углей, пока не обожгла нос. Ничего не выходило.

Теперь внутри было что-то, до чего она ещё не умела дотягиваться. Когда слишком старалась, оно уходило, и начинала болеть голова. Гин разжала челюсти и перестала стараться.

На плите мигнуло голубое.

Она вскинула голову. На плите ничего не было. Врач перестала писать.

Гин снова посмотрела на камень. Осторожно выдохнула. Огонёк возник низко, почти касаясь плиты. Маленький, неровный, с белой сердцевиной. Качнулся, вытянулся в сторону.

Гин подалась за ним. Он остался. Она сидела так долго, что затекла передняя лапа. Пришлось её переставить. Огонёк дрогнул, но не погас.

— Получилось, — сказала врач негромко.

Гин не повернулась. Свет ложился на камень, на её когти и на носки туфель врача. Если смотреть чуть сбоку, он был почти такой же, как тот, который когда-то водил у неё перед носом молодой лис. Она подвинула огонёк к дальнему краю плиты. Вернула обратно.

— Теперь попробуйте погасить, — сказала врач.

Гин накрыла огонёк лапой. Он прошёл между пальцами. На подушечках стало тепло.

Врач не засмеялась.

— Вспомните, что вы сделали сначала. Попробуйте отпустить.

Не получилось. Огонёк сделался меньше, потом снова вырос. Гин отвела взгляд, посмотрела на дверь, а когда повернулась обратно, плита была пустая.

— Я ещё раз попробую, — сказала она.

Врач посмотрела на часы.

— Один раз. Потом отдыхать.

На этот раз Гин зажгла его быстрее.