Внизу зазвонил колокол. Колокол под навесом ответил более низким и коротким звоном и замолчал раньше городского. На верхней ступеньке стоял термос без крышки. Рядом шли ряды черт. У крыльца лежала кучка листьев; ветра не было, и она лежала, как лежала. Под стрехой, между двумя куклами на нитке, сидело что-то крупное, и на нём не держался взгляд.

Через полгода после гибели группы камера у ворот записала, как кто-то подметает двор.

Пост к тому времени размещался в одной машине: вторую забрали ещё зимой. Дежурили по двое, по двенадцать часов, меняясь в восемь. Ноябрьскую группу ни один из этих двоих не знал — их прислали потом. Про погибших им рассказали на инструктаже и показали фотографии. С тех пор наверх они не ходили.

Камеру у ворот за зиму повело, и она смотрела набок. Заявку на замену приняли; пока ждали, к наклону привыкли и уже почти его не замечали.

Утро было майское, тёплое. Один из дежурных просматривал запись за смену, второй сидел у открытой двери и ел принесённый из дома рис. Под кондиционером стояла банка из-под кофе: в неё капала вода. Когда звук становился глуше, пора было выливать воду из банки. За месяц оба научились определять это на слух.

Двор на экране выглядел как обычно. Листья там кто-то собирал и прежде: на утренних записях кучка оказывалась то у крыльца, то у ворот, иногда исчезала совсем. В журнал вносили время и место. Тот, кто сейчас сидел за экраном, однажды сократил «кучка листьев» до двух букв. Напарник попросил так больше не делать: через месяц сами не вспомнят, что за «КЛ» у них ходит по двору.

Дежурный уже потянулся к журналу, когда слева, от угла зала, появились ноги и край красной ткани. Следом по земле прошла метла.

Он остановил запись. Отмотал немного назад, включил снова.

— Слушай, оставь пока еду. Посмотри сюда.

— Что там?

— Не знаю. Кто-то во дворе.

Второй поставил коробку на сиденье, придержал палочки, чтобы не скатились, и наклонился к экрану. Метла двигалась к воротам, останавливалась и возвращалась за следующей полосой листьев. Фигура держала её обеими руками. Лицо оставалось за краем кадра.

— Это сейчас происходит?

— Это запись, сделанная несколько минут назад.

— А что сейчас во дворе?

Переключили на прямое изображение. Двор был пуст, метла стояла у двери. Листья лежали кучкой у крыльца. Оба некоторое время смотрели на дверь зала. Потом второй подвинул коробку с едой и сел.

— Покажи запись с начала. Только не ускоряй.

На записи метла снова появилась из-за края экрана. Фигура шла за ней маленькими шагами, подтягивая край красной ткани, когда тот попадал под ноги. У ступени остались листья; пришлось повернуться и вымести их оттуда отдельно.

— Маленький какой, — сказал второй.

Дежурный убрал руку с мыши. До этой минуты они говорили почти шёпотом, хотя окно машины было открыто и с дороги доносился шум мотора.

— По столбу можно его рост прикинуть, — предложил он.

Нашли кадр, где фигура проходила ближе к воротам. Дежурный приложил к экрану карандаш, сравнил высоту фигуры с высотой столба, сделал расчёт и назвал число. Напарник записал, но не убрал ручку.

— Погоди. Столб к камере ближе, чем фигура. И сама камера криво стоит.

— Тогда точнее определить рост не получится.

— Так и укажем: оценка роста ориентировочная. — Он зачеркнул число, оставив рядом место для расчёта, и посмотрел на остановленный кадр. — Ни в одном кадре лица не видно?

— Я проверил. Фигура видна только до плеч.

— Хорошо. Сохрани запись целиком, с того места, где ещё пустой двор. Я доложу.

Пока напарник говорил по телефону, дежурный сделал копию и снова запустил запись. Теперь он заметил, что один лист всё время оставался у края ступени: метла проходила над ним, не доставая. На третьем проходе фигура остановилась, наклонилась и подобрала его рукой.

Из-под кондиционера донеслось тяжёлое «кап». Дежурный вынул полную банку, осторожно передал напарнику, закончившему звонок. Тот поставил её у двери и снова посмотрел на экран. Выливать пока не пошёл.

В донесении указали: появилась человекообразная фигура, подметающая двор. Рост указали ориентировочно. Запись приложили целиком.

Слово «ребёнок» в донесение не вошло.

В этот раз из Нагано приехали двое старших. Третьим назначили местного экзорциста: зимой он уже возил к храму аппаратуру для поста и знал дорогу. Выше последней сосны он тогда не поднимался. Когда его спросили об этом перед выездом, он ответил сразу и зачем-то добавил, что приказа подниматься не было.

Инструктаж проходили втроём, за одним столом. Лист с запретом входа положили посередине; внизу оставили три строки для подписей и дат. Казённая ручка писала через раз. Старшая из Нагано попробовала её на полях, провела ещё одну чёрточку и только тогда придвинула лист к себе.

Рядом лежали четыре фотографии. На первой женщина в куртке поверх свитера стояла у машины боком, с планшетом под мышкой, и смотрела мимо объектива. На второй мужчина держал банку и улыбался; на рукаве у него была прореха. Два других снимка сделали утром после изъятия. Накидок не хватило, чтобы закрыть тела целиком. Вокруг стояли флажки, лежали измерительные линейки; кровь натекла в углубления между камнями.

Местный посмотрел на улыбающегося мужчину, потом на один из утренних снимков. Сдвинул их ближе друг к другу и тут же отодвинул обратно. Старшая просмотрела все четыре. На последнем задержалась, поджав губы, потом дочитала инструктаж и расписалась. Ручка оставила пробел в числе; она обвела цифры с таким нажимом, что бумага продавилась. Когда местный закончил смотреть, женщина перевернула снимок лицом вниз.

Её напарник всё ещё держал перед собой ноябрьский рапорт, который подписал сам. Он перечитывал последнюю страницу, хотя помнил и разбор, и резолюцию. «Вход на территорию запретить» стояло четвёртым. Пятой шла строка об инструктаже под роспись, с предъявлением фотографий предыдущих нарушителей. Он посмотрел на оборот перевёрнутого снимка. Тогда, в ноябре, эта формулировка казалась ему достаточно ясной.

— Дайте, пожалуйста, ручку.

Местный протянул её колпачком вперёд, спохватился и повернул. Старший расписался последним. Прежде чем закрыть рапорт, ещё раз нашёл глазами свой номер внизу страницы.

Местный сидел с краю стола и поправлял под воротником шнурок со знаком. Камень сползал набок; он возвращал его на грудь, отпускал и через минуту лез под воротник снова. Перед ним лежала выписка из дела: класс S+, двенадцатая позиция в перечне, «свыше двухсот тысяч» в графе о масштабе последствий.

— Мы с этим должны разговаривать? — Он коснулся пальцем строки с классом. — На записи вроде мальчишка.

— На записи тот, кто сейчас находится в храме, — ответил старший. — Кто он и что там делает, мы пока не знаем. Класс присвоен инциденту. Проверять на себе, имеет ли он к нему отношение, не будем.

— А если позовёт внутрь?

— Скажем, что нам нельзя. Разговаривать будем через ворота.

— Я просто хочу заранее…

— Правильно хотите, — сказала женщина. — Спрашивайте сейчас.

— А если он вообще не выйдет, сколько нам там стоять? — спросил местный, посмотрев на женщину и убрав руку из-под воротника.

— Позовём, подождём ответа. Не ответит — спустимся, — сказал старший. — Добиваться разговора любой ценой не надо. В отчёте так и напишем: на обращение не вышел.

— Вечером повторно подниматься не будем?

— Не будем. Ни вечером, ни утром. Вы же видели фотографии. — Последнее прозвучало резче, чем он хотел. Местный отодвинул выписку, и старший потёр переносицу.