Он опустил кольцо. Молодой лис поймал огонёк над носом, погасил и подобрал прутик. На ступеньке, которую Гин для него освободила, он разлёгся во всю длину.

Гин знала, что могла бы сейчас сказать. Про мышь под снегом, которую этот молодой не услышит. Про собачьи цепи: на сколько шагов хватает каждой, где рваное звено. Про зиму, когда у рыбной лавки сменился хозяин и три недели было нечего брать. Никто об этом не спрашивал.

— За сараями можно? — повторила она.

— С той стороны нагрей. — Старший поднял другое кольцо.

Лежащий приподнял голову. Огонь возник у его пасти. Гин подождала.

— Я только за сараями, — повторила она.

— Да лови ты. Под ногами только не путайся. — Тот, что держал щипцы, наконец посмотрел вниз.

Гин встала.

— И на настил её не пускай, — добавил он молодому. — Опять земли нанесёт.

У самого края лежали комья подсохшей глины. Молодой лис стряхнул с лапы ещё один и положил морду на прутик. Гин обошла ступеньки по широкой дуге.

За сараями действительно было сухо. Под досками пахло мышами; у дальней стены слышался тихий шорох. Гин легла между бочкой и старой черепицей и стала ждать.

В мастерской говорили о железе. Один называл примесь, другой возражал. Потом оба замолчали, и донёсся тонкий ровный звон. Гин повернула ухо. Кольцо пело долго. Даже когда за стеной снова заговорили, она ещё слышала этот звон. У досок зашевелилась мышь. На этот раз Гин её поймала.

К вечеру у стены стало тихо. Человек ушёл из верхнего сада. В доме горел свет; за окном гремела посуда.

Гин обнюхала канавку. Вода больше не текла, но на камнях остались мокрые полосы. Она пошла по ним наверх, нашла место, где земля мягче, и принялась рыть вбок. Передние лапы быстро стали чёрными. Она вырыла неглубокую борозду до края стены, вернулась к камню, который утром придавил коготь. Подкопала с другой стороны. Толкнула плечом. Камень перевалился в старое русло. Гин постояла над ним, тяжело дыша. Потом села и вылизала больной палец. Воды для проверки не было. Придётся ждать дождя.

Коврик она вытащила наружу. Тот цеплялся за вход, складывался и норовил развернуться. Гин тянула, упираясь лапами, пока не выволокла целиком. На западном камне ещё держалось тепло. Она расправила на нём мокрый угол, разгладила носом и легла рядом.

Внизу хлопали калитки. Кто-то позвал ребёнка домой. За дорогой пробежала собака; Гин подняла голову, проводила её взглядом и снова положила морду на лапы.

Коврик сох медленно. Она перевернула угол, ещё посидела. Вспомнила рыбий хребет. У головы оставалось много мяса. Духу хорошо: втащил под решётку, и никаких собак. Когда камень остыл, Гин потрогала подстилку носом. Уже лучше.

В норе пришлось всё укладывать заново. Сухая трава сбилась под корень; она выгребла её, распушила, затолкала обратно. Коврик лёг немного криво. Гин потянула за надорванный край, потопталась и свернулась. Лапы гудели. Она вытянула их, посмотрела, снова поджала. Подбородок лёг на старый гладкий корень. Один хвост поместился вдоль стены, второй — поверх носа.

Снаружи с камня сорвалась последняя капля. Гин открыла глаз. Подождала. Внутри было сухо.

Теперь перед Гин стояла коробка с шестью жемчужинами. Каждая лежала в своей выемке. Женщина в белом халате сверяла их с листом: указывала на каждую концом карандаша, не касаясь, и ставила отметку на полях. Одну осторожно повернула тёмной стороной вверх. Свет под её пальцами исчез, потом вернулся.

— Посмотрите, пожалуйста. Здесь все шесть, которые вам выделили.

— И все мне? — Гин сидела на стуле, подобрав хвосты, и пересчитывала жемчужины.

— Да, все для вашего курса. В госпиталь их отправят вместе с вами.

У женщины были короткие ногти и белая полоска на пальце, где раньше было кольцо. От неё пахло мылом, бумагой и яблоком. Яблоко лежало в ящике стола; Гин чувствовала его запах с тех пор, как вошла.

— Сразу все дадут?

— Нет, по одной. После первой посмотрят, как вы себя чувствуете. Тогда и решат, когда можно дать следующую.

— А если одной хватит?

— Значит, на этом остановятся. Все шесть принимать не обязательно. — Женщина закрыла коробку и положила перед Гин другой лист. — Здесь написано, что мы предлагаем и чего пока не можем обещать. Прочитать вам?

— Я сама.

Женщина повернула лист к ней и убрала руки со стола. Гин читала долго. За дверью прокатили что-то на колёсах; одно колесо скрипело. Потом кто-то прошёл по коридору, вернулся и остановился у двери.

В середине листа стояло: «Предполагаемый результат». Ниже — «изменение формы». Ещё ниже, отдельной строкой: «Проверенных случаев применения средства к лисицам в распоряжении Агентства не имеется». Гин дочитала абзац, вернулась к этой строке. Женщина ждала.

— А если я начну, а потом передумаю?

— Следующую жемчужину без вашего согласия не дадут. Но не обещаем, что сможем остановить действие той, которую вы уже приняли.

— Котори не ушёл? — спросила Гин, ещё немного посмотрев в лист.

— Сидит в коридоре. Позвать?

— Позовите.

Котори вошёл в своей рубашке. На плече торчала складка: он провёл по ней ладонью, но ткань сразу поднялась снова. Мидзуно заглянул следом.

— Я здесь подожду. Не торопитесь. — Мидзуно прикрыл дверь. Котори подошёл к стулу Гин.

— Что-то не так, сенсей?

— Сядь. Мне шесть дают.

— Я слышал. Сказали, на третий хвост должно хватить. — Котори сел рядом. Гин посмотрела на него, потом на коробку.

— Ты хоть знаешь, сколько стоит одна такая?

— Не знаю. Мне только сказали, что очень дорого. — Котори покачал головой.

— Очень дорого, — повторила Гин. — До того вечера в храме я их ни разу не видела. Даже издали. А тут шесть. И всё мне.

Котори подождал, но она больше ничего не сказала.

— Так тебе же эти жемчужины нужны?

— Нужны.

— Тогда хорошо, что хватило.

Гин отвела глаза. Женщина придвинула к себе бумаги и стала проверять номера на полях.

— А если ничего не выйдет? — спросила Гин. — Все шесть потратят, а я так и останусь лисой с двумя хвостами. Понимаешь?

— А тебе хуже не станет? — Котори нахмурился.

— Я не про это.

— Ей может стать хуже? — Он посмотрел на женщину.

— Мы пока не можем обещать, что ей не станет хуже. — Та положила ручку. — Поэтому Гин и поедет в госпиталь. Там будут следить за её состоянием.

— Я ведь тоже сначала думал, что само пройдёт. — Котори придвинул стул ближе к Гин. — А потом ты меня разбудить не могла.

— У тебя они наружу лезли. Мне их внутрь дадут.

— А если тебе будет так же плохо?

— Там врачи будут.

Гин сама посмотрела на женщину, и та кивнула.

— Рядом, круглые сутки. Терпеть и ждать, пока пройдёт, не нужно. Сразу зовите.

Котори положил ладонь на сиденье рядом с лапой Гин. Она убрала когти, которыми цеплялась за обивку.

— Ты всё про другое, — сказала она тише. — Я спрашиваю: если они зря пропадут? Ты отдал, а пользы никакой.

— Мне их обратно не надо, сенсей.

— Я знаю, что не надо. — Гин шевельнула ухом.

— Ты сама-то хочешь? — наконец спросил Котори, разглядывая её.

Гин посмотрела на свои передние лапы, потом на лист рядом с коробкой.

— Хочу.

— Тогда попробуй. Только скажи врачам сразу, если тебе станет плохо.

— Мне уже сказали, я слышала.

— И мне пусть позвонят. У меня теперь телефон есть. — Котори кивнул, но руку не убрал.

— Знаю я про твой телефон.

— Оставить вам мой номер? — спросил он женщину.

— Да, Котори-сан. Передадим вместе с документами.

Котори полез в карман. Номер он нашёл не сразу; женщина подождала, записала и прочитала вслух. Он сверил цифры на экране.

— Я приеду за тобой, когда отпустят, — сказал он Гин.

— Сама доберусь.

— Ты же дороги не знаешь.

— Ну, спросишь у Мидзуно, как сюда доехать. — Гин посмотрела на него и отвернулась к листу.