Котори убрал телефон и остался сидеть рядом, ожидая, пока она дочитает. Гин ещё раз задержалась на словах «предполагаемый результат», потом сдвинула лист лапой обратно к женщине.

— Согласна.

В госпитале было окно. За ним росли сосны. Между стволами виднелась ограда, а дальше земля уходила вверх; с первого этажа ничего больше разглядеть не получалось. Гин встала передними лапами на подоконник. Створка была приоткрыта, пахло нагретой хвоей.

Котори остался с Мидзуно. Когда его отпускали домой, велели отдыхать и пока не подниматься в храм одному.

— А если Мидзуно-сан пойдёт со мной, можно? Там нож и Вещь меня ждут.

— Съездим вместе, Котори-кун, — сказал Мидзуно. — Только сначала домой.

Перед отъездом Гин оглянулась от машины. Котори всё ещё стоял у дверей. Поднял руку, когда она посмотрела, и держал её поднятой, пока Гин забиралась в машину. Сопровождающий закрыл дверцу.

По дороге дважды проверяли бумаги. У вторых ворот человек с фонарём наклонился к заднему сиденью.

— Пациентка, — сказал сопровождающий.

Свет убрали. Человек ещё раз посмотрел в бумаги и махнул рукой.

Приехали под вечер. Когда открылась дверь машины, Гин оглушили цикады. Гравий у входа ещё обжигал подушечки лап; она прошла по нему быстро, а у порога остановилась, принюхиваясь.

Теперь, в палате, за спиной Гин сестра возилась с постелью.

— Я Сэки, сегодня дежурю до утра, — сказала сестра. — Если что-то понадобится, зовите.

Гин убрала передние лапы с подоконника и огляделась. Кровать, стул, низкая тумба. На тумбе две одинаковые миски: одна с водой, другая пустая.

— Миски на пол поставьте.

— Сейчас. Куда вам удобнее?

— Туда, к стене. — Гин посмотрела на дверь.

Сэки переставила миски. Гин подошла, понюхала воду и попила. Вода была прохладная, без запаха. Сестра достала из-за подушки кнопку на длинном проводе.

— Вот сюда нажимайте. На посту услышат и придут. Попробуете?

Гин нажала лапой. У двери загорелся огонёк.

— Всё, получилось. — Сэки нажала кнопку у косяка, и огонёк погас. — Ночью тоже можно. Не нужно ждать до утра.

Когда сестра ушла, Гин обошла палату. Заглянула под кровать, понюхала серый комочек пыли за тумбой. Снова поднялась к окну. Створка открывалась только на ладонь; дальше не пускала металлическая планка. Гин потянула её зубами, убедилась, что держится крепко, и оставила.

На кровати было мягко. Слишком: стоило переставить лапу, как под ней всё проваливалось. Гин покружилась на одеяле, села, посмотрела на дверь. Потом спрыгнула и легла под стулом. Спинка была у стены, ножки — по бокам, и вход отсюда хорошо просматривался.

— На кровати не понравилось? — спросила Сэки, найдя её там ночью.

— Тут лучше.

— Подождите, я вам подстелю. — Сестра посмотрела на пустую постель.

Гин выбралась и постояла в стороне, пока Сэки складывала одеяло между ножками стула. Потом легла снова. Под грудью больше не холодило.

— Кнопку тоже сюда, — сказала она.

Сэки положила кнопку рядом с её лапой и отвела провод к стене, чтобы он не тянулся через всю комнату.

Утром Гин поставили на весы. Площадка была холодной; она поджала одну лапу, потом другую.

— Поставьте все четыре лапы, пожалуйста, — сказала врач. — И хвосты поднимите, они на полу лежат.

— Долго ещё? — Гин подняла хвосты.

— Уже всё. Теперь на стол.

На столе лежало полотенце. Гин забралась по приставленному стулу, расправила лапой загнувшийся край и села. Врач послушала грудь, осмотрела лапы, осторожно разводя пальцы. Посветила в глаза фонариком.

— Покажите, пожалуйста, огонь.

— Нет у меня огня.

— Раньше получалось? — Врач подняла глаза от листа.

— Никогда не получалось.

— А облик менять пробовали?

— И этого не умею. Так можете и записать. — Гин отвернула голову от света.

— Мне нужно знать, что вы умеете сейчас, чтобы потом сравнивать. — Врач выключила фонарик. — Хвостов всегда было два?

— Сначала один. Я обычной лисой родилась.

— А второй давно появился?

— Давно.

Врач подождала. Гин молчала, и врач записала то, что удалось узнать.

— Теперь левое ухо посмотрю. Повернитесь немного.

Пальцы коснулись края. Гин дёрнула головой, и врач сразу отпустила.

— Здесь больно?

— Если тянуть — больно.

— Тогда сами поверните к лампе. Вот так, спасибо. — Она придержала ухо у основания, осторожно прошла пальцами по неровному краю. — Старый надрыв. Давно зажило, только стянуто. За что-то зацепились?

— За проволоку. Под забором.

— Сильно порвали?

— Пришлось рвануть. Назад было не вылезти.

Врач отпустила ухо. Гин повернула его и остановила чуть раньше, чем собиралась: потянуло в знакомом месте.

— Этим ухом вы слышите не хуже, чем другим?

— Мышь услышу.

— Даже если сзади?

— Мыши не спрашивают, с какой стороны им бегать. — Гин посмотрела на неё.

Врач кивнула и вернулась к листу. Гин смотрела, как движется ручка. Сначала огня нет, потом облик менять не умеет. Теперь ещё ухо.

— А читать я умею, — сказала она.

— Мне передали. — Врач перестала писать. — Результаты вам тоже принесут.

— Всё принесут или только то, где «нет» написано?

— Здесь весь осмотр. — Врач взглянула на лист, затем повернула его к Гин. — Можете посмотреть сейчас, если хотите.

Гин наклонилась. Врач положила ручку поперёк нижнего края, чтобы лист не сворачивался. Читать пришлось медленно. Сокращений было много, часть слов она раньше не встречала. Но про ухо она нашла сама. Следом стояло: «Слух сохранён».

— Ладно, — сказала Гин и выпрямилась.

Врач убрала лист и взяла небольшой прибор на проводе. Поднесла его к шее Гин, дождалась тихого щелчка, потом переместила к боку. Гин расслабила пальцы. На полотенце осталось несколько вытянутых петелек.

Жемчужину в тот день так и не дали. После осмотра выстригли шерсть на передней лапе и взяли кровь. Под шерстью оказалась бледная кожа в мелких тёмных точках. Гин посмотрела на неё один раз. Когда сестра стала убирать с полотенца состриженный пух, отвернулась.

Взвешивали теперь утром и вечером. Утром третьего дня врач посмотрела на цифры и сверилась со вчерашней записью.

— Опять меньше.

— Вечером я ела.

— Помню. Мне нужно видеть, насколько показания меняются за ночь. Ещё немного постойте.

— Жемчужину сегодня дадут? — Гин перестала переминаться с лапы на лапу.

— Пока нет. С весов можно слезать.

В тот же день Гин поставили катетер там, где выстригли шерсть на лапе, и закрепили его пластырем.

— Оставим, чтобы каждый раз заново не колоть, — объяснила сестра. — Зубами не трогайте. Если мешает, вызывайте нас.

Наружная часть катетера выступала сбоку, пластырь цеплял шерсть. Гин ставила лапу чуть наружу, и идти прямо не получалось.

Ночью потянуло сильнее. Она нажала кнопку. Пришла незнакомая сестра, проверила катетер, провела пальцем под краем пластыря.

— Всё на месте. Ложитесь.

— Шерсть тянет.

— Вот, теперь не должно тянуть. — Сестра ещё раз пригладила пластырь.

Пока Гин лежала, не тянуло. Но стоило согнуть лапу, как снова защипало. Она полежала, глядя на кнопку, потом подцепила зубами липкий край. Хотела высвободить несколько волосков. Вместе с пластырем сдвинулся катетер. Пришлось звать ещё раз.

Утром четвёртого дня катетер поставили заново. Потом надели на Гин широкий прозрачный воротник. Закрепили на шее, проверили пальцем, не тесно ли.

— Это ещё зачем?

— Чтобы повязку не разгрызали.

— Я её не грызла. Я шерсть вытаскивала.

— Катетер вы всё равно выдернули. Пока придётся так.

В воротнике было слышно собственное дыхание. Гин шагнула к миске, задела краем ножку стула, отступила и попробовала обойти с другой стороны.

— Я в этом даже попить не могу.

Сестра поставила миску повыше, на подставку. Гин дотянулась до воды, но пластик скрёб по краю при каждом движении.