— Моему воображению ничто не угрожает. — Голос у него вдруг приобрел бархатные нотки. — К счастью, я умею ждать… и воображение согревает меня в ожидании.

Бианка широко улыбнулась:

— Вам повезло! А у меня все по-другому.

Развернувшись, она пошла вперед, вынуждая его следовать за ней. Горячая кровь бежала по жилам, и все его мысли занимала лишь одна: как это все будет, когда он в конце концов завоюет ее.

Следующие недели три, а может, и больше, все шло как обычно — как в тот первый день.

Неважно, как рано вставала она сама, но ее муж всегда оказывался за столом раньше. Бианка от досады приказала Дженни будить ее пораньше, но даже когда спускалась вниз, зевая в предрассветной темноте, он уже ожидал ее и, упакованный как денди, без следов усталости, вставал со своего места за столом, чтобы пожелать ей доброго утра.

Бианка без всякого удовольствия признала поражение, отдавая ему право на выигрыш в этом сражении.

Разумеется, были и другие сражения. Во время тех завтраков у него в руках всегда была либо книга, либо брошюра, либо какой-нибудь документ. Один раз она высмотрела схематический план печи для обжига и еще каких-то устройств, которые не сумела распознать, как и прочитать приложенную к ним аннотацию, написанную от руки. Бианка узнала почерк отца, а еще Мика и Джорджа, мастеров из горячего цеха. Она скорее дала бы руку на отсечение, чем спросила объяснений у этого несносного мужчины, поэтому пришлось опуститься до просьбы к Билли узнать, что там строится рядом с печами. Двенадцатилетний мальчишка, увы, оказался никчемным шпионом: почти ничего не разузнал — и ей пришлось смириться с любопытством.

А муж по-прежнему ходил вместе с ней на фабрику и ждал ее после работы. Иногда они шли домой молча, но, случалось, ей приходилось благодарить его за галантность, когда он, например, убирал перед ней с дорожки упавшую ветку. Бывало, они подтрунивали друг над другом, устраивали словесные перепалки, и это могло продолжаться до ворот фабрики.

Однажды Амелия, встретив Бианку во внутреннем дворе, после того как ее супруг отправился к себе, заметила, что выглядит подруга просто замечательно, и добавила:

— У тебя вид победительницы! Раскрасневшаяся, ясноглазая. Как тебе удалось этого добиться?

Бианка заставила себя улыбнуться и что-то сочинила для подруги, но обеспокоилась, сообразив, что на самом деле никаких причин для этого нет, кроме — вот ужас! — их общения с мужем. Он провоцировал ее на споры, с радостью уступал ей, а потом заставлял смеяться. Значит, с ним нужно быть настороже… да и с собой, возможно, тоже. Впервые она была очень недовольна собой.

Бианка по-прежнему не разговаривала с отцом. Несколько раз на фабрике она перехватывала его взгляды, когда ходила проверять, как прошел обжиг образцов, покрытых новой глазурью. К ее радости, они сияли, как июньская земляника: яркие, блестящие, рубиново-красные, без намека на фиолетовый или оранжевый оттенки. Это было именно то, чего ей хотелось.

В другое время она показала бы блюда с алой глазурью отцу, чтобы тот разделил с ней триумф. Он был восхищен, когда дочь показала ему изысканную светло-зеленую глазурь, которой занималась несколько месяцев и которая теперь покрывает чайные сервизы, изготовленные в очень модном китайском стиле. Отец тогда объявил, что она умнее половины работников фабрики и куда решительнее, чем они все. Бианка была счастлива слышать это и с энтузиазмом приняла похвалу.

В этот раз все было иначе: пришлось довольствоваться отзывами сотрудников о новой глазури. Хоть отец вроде бы и был доволен, сияние ее триумфа слегка померкло из-за того, что ее муж оказался одним из тех, кто очень высоко оценил ее работу.

— Этой глазури нет равных, — заявил Макс, когда они возвращались вечером домой. — Красная, как кровь, стекающая с рук мученика.

Бианка не смогла удержаться от улыбки.

— Благодарю вас. — А потом, обиженная его прежним презрительным отношением к ее работе, добавила: — Теперь, возможно, вы понимаете, почему я хожу на фабрику каждый день.

— Вне всякого сомнения, пользу от этого для Перузии трудно переоценить. — Он улыбнулся ей так, что невозможно было — абсолютно против ее воли! — не улыбнуться в ответ. — Меня удивило, что вы были так сосредоточены на поисках формулы новой глазури.

Она остановилась:

— А почему, позвольте спросить?

Он тоже остановился и оказался с ней лицом к лицу, и, надо отдать ему должное, когда она говорила, был полон внимания к ее словам в отличие от других мастеров-мужчин.

— Мало кто из моих знакомых дам занимается столь серьезными делами.

«Лондонские леди! — едва ли не с возмущением подумала Бианка. — Зачем им работать да и вообще заниматься чем-либо полезным?»

— Здесь женщины другие, — сказала Бианка в ответ. — Больше четверти работников Перузии — женщины.

— Верно, — признал Макс. — И среди них есть весьма неплохие мастера кисти. Но они работают ради того, чтобы прокормить свои семьи. У вас же нет в этом нужды.

Бианка уперла руки в бока.

— Разве? Значит, моя работа не имеет никакого значения для Перузии, и все само упадет нам с неба, даже если мы не станем производить чайники, которые смотрятся так, словно вырезаны из нефрита. — Она покачала головой. — Любой гончар может слепить вазу с двумя ручками или подходящий чайник. Существуют дюжины фабрик, которые производят, в сущности, то же самое, что и мы. Это беспощадный бизнес, чтобы вы знали…

— Я знаю, — подтвердил Макс.

— Здесь каждый старается скопировать конкурентоспособные популярные образцы, созданные другими мастерами, поэтому Перузия должна оставаться в неприкосновенности, а это можно достичь, только если использовать нашу изящную отделку, от уникальных глазурей до детальной прорисовки узоров и орнаментов, на что другие производители не тратят время. Отец всегда старается привлечь к работе самых лучших художников и прилагает огромные усилия, чтобы приучить наших рабочих к своим жестким стандартам, вот почему мы добиваемся успеха. Глазурь всего лишь часть этой работы, но очень важная, потому что именно она производит первое впечатление, когда смотрят на наш товар. Мои глазури, сэр, уникальны для Перузии, а потому, если я буду сидеть без дела дома в гостиной, наши доходы резко уменьшатся, а это нам совершенно ни к чему. Ведь нужно не только платить рабочим, но и обеспечивать собственную семью. — Выгнув бровь, она взглянула на него. — И вас тоже.

Пока она говорила, его манера держать себя изменилась от здравой серьезности до откровенного восхищения. В конце, рассмеявшись, он отвесил ей низкий поклон и воскликнул:

— Мир, мадам! Я ничуть не обижен. Только… — Он чуть склонил голову в неподдельном изумлении. — …вы постоянно меня удивляете. Каждый день что-то новенькое.

— А вот меня это нисколько не удивляет, — парировала Бианка. — Полагаю, вы просто не были знакомы с умными и амбициозными женщинами.

— О, вот тут вы неправы! — Он двинулся следом за женой. — У лондонских дам свои амбиции, а уж ума и коварства им не занимать.

— Да? И какие цели они преследуют? — Бианка просматривала модные журналы из Лондона: читала статьи о вязании, игре на клавесине, танцах, но все это было совершенно бесполезно для нее.

— Им нужно признание, — после мгновенной паузы ответил он. — В чем угодно: в моде или во влиянии на правительство.

— Женщины должны добиваться признания там, где могут, мне кажется.

Он пристально посмотрел на нее:

— И вы абсолютно правы. Вы куда сильнее, чем думаете.

Бианка нахмурилась:

— Вы имеете в виду как жена или как дочь? Спасибо, нет! Я предпочитаю сама добиваться своих целей.

На лбу у него обозначились легкие морщины.

— В этом я не сомневался.

— Очень хорошо, что вы это признаете.

Бианка была немного удивлена, хоть и пыталась скрыть это от него. Даже отец, который ценил ее вклад в Перузию и отдавал должное ее таланту, в глубине души считал, что она все это готова променять на роль жены и матери.