«Но… используй он более мягкие методы, как с теми же медведями, когда подчинение произошло через справедливую дуэль, осознанную выгоду и будущие перспективы, — отношение было бы совсем иным», — понимал я.

И примером мне служили такие же империи, которые просто поступали иначе. Персидская империя Ахеменидов владела огромной территорией, населённой египтянами, теми же вавилонянами, финикийцами, иудеями и множеством других народов. При этом от них вовсе не требовали «обращаться» в персов. Финикийские города сохраняли собственных царей, религию, торговые традиции и внутренние порядки, от них требовали лишь дань, лояльность и военную помощь. И знаменитый финикийский флот был важнейшей частью персидской силы.

Акбар и раджпуты в империи Моголов — пример удачной интеграции воинственного покорённого населения. Рим, разработавший постепенную систему мягкой интеграции. Я имел в багаже множество примеров самых разных моделей управления. Многие из них требовали жертв ради результата. А я боялся рисковать, брать на себя эту ответственность.

И это была моя ошибка.

Стаи, племена, общины не слишком отличаются от великих империй будущих цивилизаций. Всё было точно таким же, лишь в куда меньшем масштабе. И, зная всё это, я всё равно поступал неверно. У меня есть сила, возможности, знания, чтобы сделать свою стаю больше, крепче. Но я прикрывался фальшивым гуманизмом и собственной нерешительностью, старательно занимал позицию защищающегося в то время, как имел всё, чтобы нападать.

— Гуманность — не отказ от жестокости, а умение понимать, когда она действительно нужна и когда можно обойтись без неё, — проговорил я и не смог припомнить, кому принадлежала эта фраза.

И вот я уже стоял перед большим шалашом. По обе стороны от него лежали укрытые старыми шкурами тела. С одной стороны — охотники Ваки, с другой — мои соплеменники, старые и новые. Они никогда уже не откроют глаза, не заговорят, не пойдут на охоту. И я не мог это изменить. Даже не мог обещать, что больше никто не умрёт. Я не был всесильным, как некоторые считали, да и не настолько умным, насколько сам привык о себе думать.

Но теперь я понимал предельно ясно: я способен увеличить численность своего племени, организовать его, обучить и направить. Создать условия, где у противника не будет перевеса сил. Создать систему действий на случай обороны или атаки. Всё необходимое хранилось у меня в голове — стоило лишь протянуть руку.

И, отодвигая полог, я впервые по-настоящему потянулся.

— Тан-Ор-Ах, — поприветствовал меня Шинта. — Медведь не помер?

— Не волнуйся — не помрёт, — кивнул я ему, проходя внутрь.

Справа протиснулся Ветер и тут же припал к земле, прижал уши и зарычал, завидев пленников. Те попытались отодвинуться дальше, задёргались. Все взгляды тут же обратились к зверю; на лицах проступило плохо скрываемое напряжение. Ноги пленников были привязаны к кольям, забитым в землю, а руки раскинуты в стороны и привязаны к жерди, словно на распятье.

Но не все находились в столь стеснённых условиях — у оленей были связаны лишь руки. Было как-то невежливо ровнять их с иными после того, как они не дали погибнуть Уне и Кону. Да и Нак помог, и ушли они раньше, чем успели поднять против нас оружие. Хотя они, естественно, защищали в первую очередь себя.

— Один из медведей помер, тот, которому живот прошило. Я вытащил его наружу, чтоб не вонял, — доложил Шинта. — Второй вроде ещё живой. И снежные тоже не мрут, — с небольшой досадой закончил он.

Я и не рассчитывал, что оба медведя выживут. Но тот, которому копьё вошло в спину, ещё мог выкарабкаться. Оно вошло справа от позвоночника, ниже края лопатки. Шкуры помешали и сместили остриё вверх — кремень прошёл косо и застрял в мякоти. Возможно, зацепил кости, но главное, крупные сосуды были целы. В любом случае, раны мы обработали, а там видно будет.

Большим сюрпризом для нас стало другое: двое неандертальцев из авангарда, накачанные грибами, выжили. Их обнаружили на склоне, припорошенных снегом, раненых, с обморожениями — но живых. Правда, сейчас они едва понимали, что происходит, отходя от воздействия грибов. Как бы там ни было, раны их обработали, и вполне возможно, они останутся в живых. Доза, подобранная Филином, явно была куда меньше, чем в прошлый раз, а для их организма — тем более недостаточной для смертельного поражения.

— Как его звать? — спросил я у одного из связанных медведей.

— Гака, — без раздумий ответил медведь и тут же добавил: — Зачем держишь нас? Жертву волку готовишь?

В его голосе слышался лишь лёгкий намёк на страх, и он всеми силами старался его скрыть.

— А разница тебе какая? — спросил я в ответ. — Что жертвой будешь, что так прирежу — суть одна, — спокойно добавил я, присаживаясь у раненого и проверяя пульс. — Ещё жив. Хорошо, — прошептал я.

— Так режь уже! — выплюнул медведь и дёрнулся.

— РА-АР! — рыкнул Ветер и подался вперёд.

— Нет! — выкрикнул охотник, дёрнувшись в сторону.

— Ветер, место, — бросил я, вставая и подходя к мужчине. Присел напротив. Он часто дышал, грудь тяжело вздымалась от страха. — Зачем мне резать тебя камнем, принося волку жертву… когда у меня есть настоящий волк?

Он сглотнул и нахмурился. Но ничего не сказал.

— Вака бежал, оставил вас. Своих волков…

— Я не волк! — выплюнул он. — Я — медведь!

— Хе-хе, — посмеялся Шинта за спиной.

— Но ты шёл за Вакой, как послушный щенок, разве не так? — спросил я и встретил искажённую злобой гримасу. — Принял шкуру, отказался от медведя. Я не прав?

Он молчал.

— Я не прав? — спросил я уже у другого.

Этот был шире в плечах, на вид ему было около тридцати, а звали его Дир. Он-то и был тем, кто рассказал мне о произошедшем в стане Ваки предательстве. Он вообще довольно охотно шёл на контакт, но лишнего не говорил, пока его не спросят. Явно был умнее товарища, который только рычал и дёргался.

— Прав. Мы шли за Варм-Ором. И приняли шкуру, — ответил он, глядя мне в глаза.

Я вновь переместил взгляд ко второму. Этот супился, ноздри так и раздувались от возмущения. Похоже, он ещё цеплялся за какие-то клочки ничем не оправданной гордости.

— И ты предал того, за кем шёл. Предал своего вождя. Одного и второго, — медленно проговорил я ему в лицо. — Я не прав?

Он весь аж покраснел, начал задыхаться. Я увидел тот самый миг, когда его нервы окончательно сдали.

— Щенок…! — только и успел выкрикнуть он.

— Фас! — бросил я.

Ветер сорвался с места. Челюсти распахнулись и в следующий миг сомкнулись на шее охотника. Волк рванул головой, вырывая кусок горла, и тут же метнулся вбок, намереваясь впиться с другой стороны.

— Ха-ар! Ха… — Ни слова — лишь воздух с хрипом вырвался из горла охотника, и он рухнул на спину, заливая шкуры кровью.

— Ветер! Место! — рявкнул я.

Волк глянул на меня бешеными глазами, оскалил окровавленную морду, но подчинился. Он отошёл ко входу, возбуждённо дыша и всё ещё жадно глядя на мертвеца.

— Я не собираюсь, как Вака, заставлять вас отказаться от своей шкуры, какой бы она ни была, — говорил я, вставая и глядя на всех пленников. — И я готов принять каждого у костра, если он не желает зла Великой Иве. Но вы вольны отказаться.

— Если мы откажемся, ты убьёшь нас? — спросил Дир.

— Да, убью, — ответил я, глядя охотнику в глаза. — Каждый из вас шёл сюда, чтобы погубить мою стаю. Вы убивали других, забирали женщин и еду, пели во славу нового вождя. Наслаждались силой, что досталась вам и не была дана другим. И я не дам вам выбирать больше, чем могли выбирать те, кто стоял перед вами, плача и моля о жизни.

— Справедливо, — выдохнул медведь.

— Это не всё, — качнул я головой. — Место у костра не означает, что оно будет таким же, как у других. Я показал на мужчину с вырванным горлом. — У вас не будет голоса в стае, вам не будет дано оружие, вы будете делать то, что скажет «лист» Ивы. Вы же — «безголосые». И будете ими до тех пор, пока не докажете, что равны другим.