«Камень повредил куда больше, чем казалось с первого взгляда. Убрать одни пальцы — уже не вариант. Даже если оставить часть костей, чем всё это закрывать? Здесь и подошва погибла, и сверху хорошей кожи почти нет», — стремительно понимал я плачевность его состояния и наши ограниченные возможности.

Я задержал пальцы возле щиколотки, пытаясь уловить пульсацию, сравнил со здоровой ногой. Что-то прощупывалось, но делать из этого уверенный вывод не стоило. Никакого прибора, который покажет кровоток, у меня не было. Только руки, глаза и память, которая сейчас предлагала куда больше названий, чем полезных навыков.

Охотник следил за моим лицом.

— Плохо?

— Плохо, — не стал я врать. — Сейчас с травницей поговорю.

Мы прикрыли ногу. Я вымыл руки и вышел в тамбур, пропуская Уну следом. Здесь было холоднее, зато можно было говорить, не заставляя человека слушать каждое наше сомнение.

— Отсечь хочешь? — сразу спросила она шёпотом.

Я посмотрел на неё.

— Да.

— Всю?

— Ступню, да. Можно постараться оставить то, что ещё живо у пятки. Выше пока плоть хорошая.

Уна помолчала, глядя на мои руки.

А я вновь перебрал варианты.

Можно было ничего не трогать, защищать ногу и ждать, пока граница между живым и мёртвым обозначится лучше. При сухой гангрене такое ожидание не всегда означало немедленную смерть. Но сейчас появилась влага, подозрительный запах, боль выше прежнего и озноб. Всё вместе слишком походило на присоединяющуюся инфекцию.

Ждать, когда она окончательно себя проявит, — весьма сомнительный способ убедиться в собственной правоте.

«Если процесс пойдёт дальше, речь уже о днях. Несколько дней, может, неделя, если будет развиваться медленнее. А если быстро — и того не получит. Точного срока я не назову, но рассчитывать на долгую отсрочку нельзя», — размышлял я.

Удалить только почерневшее, оставив всё сомнительное, тоже не выход. Получится большая рана, в которой останется то, что вскоре начнёт погибать следом. А отнимать ногу выше, по голени, пока не хотелось даже рассматривать: лишняя потеря тканей, работа с двумя костями, ещё меньше возможностей потом поставить человека на ноги, не говоря о сложности работы с костью.

Оставался голеностоп.

Вычленение стопы с сохранением мягких тканей пятки — кажется, именно такую идею я и пытался сейчас восстановить в голове. Сберечь длину ноги, оставить покрытие для её конца. Но между воспоминанием о подобной операции и способностью её выполнить лежало столько неизвестного, что я невольно стиснул зубы.

«Удобно же было знать всё это, когда от тебя требовалось лишь рассказать», — подумал я.

Я представил обсидиановое лезвие, тонкую кромку, сосуды, которые придётся удержать. Одним ремнём не обойдёшься. И игла с жилами не помогут, если оставленные ткани не переживут вмешательство. Нужно заранее приготовить всё, понять каждое действие. Не обнаружить посреди дела, что не хватает инструмента или пары рук.

Но хуже всего было другое.

— Боль ты у него заберёшь? — спросила Уна, словно услышав мои мысли.

— Всю — нет.

Она опустила глаза.

— Живая кора немного отпускает. Я давала, он заснул ненадолго.

— Немного — даст. Но ножа он не проспит.

Я не стал даже перебирать шаманские средства. Ранд уже показал нам, как выглядит попытка отправить разум к духам, когда тело остаётся здесь. Второго такого опыта мне не требовалось. Надёжного наркоза у нас не было, а превращать яд в лекарство одним только желанием я пока не научился.

— Он может умереть, пока будем резать, — произнёс я.

Уна подняла голову.

— И после тоже?

— И после.

Она не стала просить обещания. Только прижала к себе руки, спрятав пальцы в рукавах.

Утром я рассчитывал, сколько людей останется возле Уны, как быстро благодарность потянет их к нашему костру. Теперь же стоял перед необходимостью собственноручно отнять у одного из них стопу. И все мои расчёты никуда не делись. Просто к ним добавилось то, чего нельзя было переложить ни на травницу, ни на удачу.

— Я помогу, — сказала Уна.

Я кивнул.

— Сначала он должен согласиться. А дальше будем думать, как это сделать.

Всё же у меня были некоторые мысли, что могут помочь пережить ему эту операцию.

Дуг встретил нас насторожённым взглядом. Видимо, пока мы говорили, успел передумать достаточно всякого.

Я сел напротив него.

— Ступню уже не выправить, — сказал я без долгого вступления. — Плоть там умерла. Теперь рядом с ней начинается гниль.

Он посмотрел на укрытую ногу.

— Ты утром тоже про мёртвое говорил.

— Да. Только тогда я надеялся, что живого осталось больше.

Охотник молчал, ожидая продолжения. Его пальцы медленно собрались в кулак.

— Есть шанс сохранить тебя. Но ступню придётся отсечь.

Он резко поднял голову.

— Всю?

— Всю. Ногу выше постараемся оставить. Но как прежде бегать ты уже не будешь.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу. Даже прежде, чем я успел договорить.

— Послушай…

— Услышал я! — выплюнул он. — Лапу мою хочешь забрать! А после чего? На руках за зверем ползать?

Уна чуть шевельнулась рядом, но я не отвёл взгляда от мужчины.

— После придётся учиться жить иначе.

— Я охотник, Тан-Ор-Ах. Только охотиться и умею. След брать, зверя гнать, копьём бить. Кто меня, бесполезного, кормить станет?

— Руки у тебя останутся. Знание тоже. Молодым показывать можешь, учить и учиться…

— Пока они на охоту ходят? — он невесело осклабился. — Пока они едят мясо, что сами принесли? А мне кость кинут, чтоб не скулил?

Я помолчал.

Не стоило рассказывать ему, как прекрасна жизнь возле очага, когда вся его прежняя жизнь проходила по ту сторону стоянки. Для него потеря стопы означала далеко не только невозможность бегать. Он уже видел себя в чужих глазах: бесполезным, зависимым, живущим до следующей скверной охоты.

— А если позволю, ты точно выправишь? — спросил он вдруг.

Вот теперь нужно было ответить так, чтобы потом не прятаться за духами и не врать остальным, да и себе самому.

— Нет. Можешь умереть от потери крови. Можешь не оправиться после. Я попробую, Уна поможет, но обещать тебе жизнь не могу.

Мужчина несколько мгновений смотрел на меня, а затем медленно откинулся на свёрнутую шкуру.

— Значит, и лапы не станет, и сам помру. Хорошо придумал, вождь Ивы.

Я не стал отвечать на насмешку.

— А без помощи гниль может забрать тебя в ближайшие дни. Я не знаю точно, сколько у тебя осталось. Но ждать, что нога сама станет прежней, уже нельзя.

Он отвернулся, глядя на низкую стену шалаша.

— Не дам.

— Понимаю, — кивнул я. — Только тебе решать, желаешь ли ты такой жизни. Насильно резать не стану.

Он повернулся обратно. Похоже, такого ответа не ожидал.

— И что теперь?

— Теперь полежишь. Уна поможет, чем сможет. Воды, еды тебя никто не лишит. А передумаешь — сразу скажешь ей. Только не тяни долго: тот шанс, что есть сейчас, может исчезнуть.

Мужчина ничего не ответил. Лишь натянул шкуру повыше, прикрывая ногу.

К остальным мы прошлись уже быстрее.

Девочка с нарывом сидела, прижимая к себе перевязанную руку. Хоть Уна успела убрать занозу и очистить гнойник, но до заживления было далеко. Я проверил, не растёт ли припухлость, спросил о боли и снова напомнил, что таскать ничего не нужно. Девчушка закивала, поглядывая на выход: возле большого костра явно было интереснее.

Женщина с кишечной хворью уже сама держала чашу. Жажда оставалась, но приподнялась она без прежнего головокружения. Это радовало куда больше любых заверений, что дух уходит.

Тарка встретила нас всё с той же насторожённостью, хотя ребёнка уже не заслоняла. Мальчик спал, дышал часто, но без заметного ухудшения. Мать поспешила рассказать, сколько он выпил бульона.

— Хорошо, — сказал я. — Так и продолжай. Сама-то ела?

Она кивнула не сразу, и Уна тут же посмотрела на неё строже.