— Думаешь, что в стае тяжесть всего скарба лежит на горбу вождя?

— Я думаю, что наше племя должно быть сыто, здорово и не знать боли. Это то, что зависит от вождя. Куда направит он стаю — туда она и пойдёт.

— Выбирая тропу, не забывай глядеть назад.

— И не собирался забывать. Твои советы нужны мне. Ты мне нужен, Белк. Ведь ты мои Глаза, ты — ветвь Ивы. И мой друг.

Воцарилась тишина. Она не была неловкой или раздражающей. Просто тишина раздумий, момент, когда есть время, чтобы всё внутри немного улеглось.

— Я приду, — кивнул он. — У костра буду.

— Буду ждать тебя, Большой Медведь, — кивнул я и пошёл на выход.

К тому времени, как солнце перевалило за середину своего короткого зимнего пути, на нашей стоянке стало совсем тесно. Не столько от новых шалашей, сколько от людей, которые всё время куда-то шли, что-то несли и обязательно искали того, кто стоял в десяти шагах от них.

— Да здесь! Здесь! — в очередной раз крикнул Нак, подняв над головой свёрнутую шкуру.

Ему ответили от каркаса крайнего шалаша. Олень вздохнул, опустил свёрток и потащил обратно — видимо, оказалось не то. У саней разбирали последние тюки, между ними ходили дети, с любопытством заглядывая под ремни и завязки, порой получали нагоняй за безделие и тут же что-то подхватывали и куда-то несли. Ветер держался возле меня. Чужих стало слишком много, и он явно не понимал, отчего я позволяю им таскать вещи по его земле.

Впрочем, на часть вещей я и сам глядел с подозрением. Особенно на связку длинных жердей, которую уже второй раз переносили с места на место. В первый она едва не снесла Шинту, во второй — меня.

— Положите пока! — велел я. — Место для шалаша сначала выберите, потом несите.

Волки остановились, оглянулись друг на друга. Один хмыкнул, и связка наконец легла на снег.

В целом всё шло неплохо. Хворых устроили, у новых очагов уже распалялся огонь. Наши помогали Серым Волкам, но постепенно возвращались к своим делам. Нельзя было бросать всё только потому, что пришли гости. Дрова сами к кострам не пойдут (уголь берегли), вода в горшки не наберётся, да и остальных дел хватало.

У Даны всё ещё сидели олени. Женщина из пришлых уже сняла верхнюю шкуру, положила на колени и показывала какой-то шов. Дана слушала, кивала, но иногда вставляла своё, отчего собеседница улыбалась и качала головой. Ган работал рядом, разбирал одну из волокуш. Его малец куда-то исчез, а потом я углядел его у саней, возле Дига.

Нак вернулся к ним с пустыми руками. Присел на корточки, сказал что-то — и Ган впервые при мне засмеялся. Тихо, почти нехотя, будто сам удивился звуку.

«Вот так и надо. Без рассказов о том, как у нас хорошо. Пусть сами почувствуют», — думал я.

Немного поодаль, у главного очага, уже распоряжались два голоса. Один звонкий и знакомый, второй — поглубже, увереннее. Я повернул туда.

— Нет, этот к самому огню не ставь, — говорила Ака, показывая Эйре на горшок. — Пусть сначала сбоку погреется. А потом придвинем.

— Отчего так?

— Расколоться может! Бам — лопнет, Канк кричать будет! — жестикулировала Ака. — Уже бывало, — и кивала.

— Ага, расколется, значит. — Эйра обошла горшок, присела, заглянула внутрь. — Чего там?

— Это называется — похлёбка! Ив так называет! Ой… Тан-Ор-Ах то есть… — поправилась Ака. — Там всякое кидаешь, да не варишь сильно, только чтоб немного «бульк» был. Долго так, но мясо мягкое становится, драть не нужно.

Я остановился рядом, дождался, пока она посмотрит на меня.

— Помощница по нраву?

— Она мясо тоньше нас режет, рубит прям, — ответила Ака. — Потом сушит и с жиром мешает. И ягоды туда кладёт, только иначе.

— Не всякую ягоду, — поправила Эйра, выпрямившись. — А то будет кислое, и волк не возьмёт. И корни туда рубишь, и грибы. Потом в мешок. А как нужда — так в яме с водой греешь, и вкусно выходит. Харн такое любит, чтоб жевать не уставать.

«Весьма популярная технология… Заранее заготавливать эдакие суп-наборы на скорую руку. Как пеммикан, но немного иначе, — сразу задумался я. — А измельчение сушёного мяса в целом известно. Тувинцы звали такое — хеңме — мясная „мука“, в Северной Мексике — мачака, у монголов вроде „борц“. Если хранить такое измельчённое мясо в дышащих мешках, например как тот же борц — в льняных, то храниться может до года, а объём относительно невелик».

Вот так бывает, кажется, привнёс передовой продукт — «пеммикан», а у него уже вполне имеются местные аналоги. И сколько ещё такого я увижу.

— Слышу я! — прогремело позади.

Харн шёл от шалашей, закинув на плечо скатанную шкуру. Эйра даже не обернулась.

— Вот и хорошо. Подай мне потом ту связку, что у входа. Я завязала, ты найдёшь.

— Найду, — буркнул он и прошёл мимо нас.

На меня вождь глянул как-то особенно, словно предупреждал, что никаких выводов из этого разговора делать не нужно. Я удержал лицо. С большим трудом.

Он донёс шкуру до одного из шалашей, откинул полог, заглянул внутрь. Я слышал его голос, уже совсем другой — без привычного громыхания. Что-то спросил, выслушал, велел подвинуть подстилку подальше от края. Потом вышел и сам ухватился за ремень, которым крепили нижний край покрышки.

— Здесь затяните. Под брюхо дуть будет. И веток ещё подложите, этих мало.

К нему подошла женщина, начала показывать на соседний каркас. Следом — охотник с двумя мотками ремней. Харн отвечал обоим, не бросая работы. Наконец подозвал парня помоложе и отправил за лапником вместе с одним из наших.

Ко мне в это время никто из Серых не обратился.

Я дал им место, людей в помощь, тепло, обещал лечение. Но куда положить шкуру, кому нести жерди и хватит ли веток под больным — они всё ещё спрашивали у своего вождя.

Мою задачу это не облегчало. Но я бы сам насторожился, если бы стая с такой лёгкостью отвернулась от того, за кем ещё утром шла через долину.

— За своими глядит, — послышалось сбоку.

Шинта сидел у Большого шалаша, нарезая кожу на ремни.

— Вижу.

— Ты на него гляди, когда он не с тобой говорит. Тогда больше увидишь.

— Это я уже слышал.

— А ты услышал?

— Услышал, — ответил я. — И потому мы сейчас здесь, а не копьями меряемся.

Он кивнул, довольный ответом, а я зачем-то поправил пояс.

— А вон то, — тыкнул он в сторону ножом, — видишь. Начнётся сейчас.

Я повернулся в сторону, куда указывал Шинта, и увидел Ранда. Тот стоял возле Арека. Серый Волк как раз сбросил у шалаша связку жердей — ту самую, что недавно путешествовала через всю стоянку. Неужели нашлось ей место?

— Плечи-то устали? — поинтересовался Ранд.

— А чего им устать? — Арек выпрямился, провёл ладонью по шее. — Ты же рядом ходил, глядел. От твоего взгляда жерди легче становятся.

Несколько Серых засмеялись. Ранд улыбнулся тоже, только немного иначе.

— Я думал, ты для меня силы бережёшь. А гляжу, уже уморился.

— Со мной схватиться хочешь?

— Ты же хотел. Когда копьём в шалаше тыкал.

Арек перестал поправлять ворот. Посмотрел на Ранда, затем на меня. Достаточно было одного этого взгляда, чтобы стало ясно: он прекрасно понимает, для чего всё затевается.

«И деваться некуда. Только чего-то Ранд поспешил маленько, хоть пару дней бы выждал», — подумал я, но тут же одёрнул себя — сам же не объяснил как следует. Теперь уж наблюдать, пресекать смысла нет — только откладывать неминуемое. Уж лучше тогда пораньше всё решится, да посмотрю, чего этот Арек может.

А для охотника из Серых Волков отказаться теперь — значило дать повод говорить, что испугался. Всё было очень просто и незатейливо.

— Харн, — позвал Арек.

Вождь Серых Волков обернулся, отряхивая руки. Увидел их обоих, коротко хмыкнул.

— Ну вот, вспомнили. Я уж думал, языками всё и кончится.

Он подошёл ближе, глянул на меня.

— Дашь своему помериться? Без копий, как говорили, — он слегка ухмыльнулся, словно ни на миг не сомневался в Ареке.

— Дам. Только без ножей, без камней и без дурости всякой, — я посмотрел на Ранда, всем видом показывая, что беспокоюсь вовсе не за него. — Если один сдастся или я скажу, что хватит, — разошлись. Продолжишь после — со мной будешь говорить.