Символизм — наше всё.
— Молодец, Канк… — растянулся я в улыбке. — Кто-кто, а ты меня всегда радуешь. Заинтересовал даже снегоступами, небось и про остальные рассказал.
— А⁈ Чего⁈ — кричал он, естественно, не услышав сказанного.
— Чего-чего! Вождю Волков скажи, что вперёд двинете, и идите! Одного из Серых возьми с собой, чтоб за скарбом глядел!
— Понял! — крикнул он, и Вияк тут же пошёл к вождю, чтобы оповестить того о предстоящем сопровождении.
— Фух… — выдохнул я и наконец мог посмотреть на свои руки — пальцы тряслись, на суставе большого белена. Я и не заметил, как напрягся, как сердце стучало. Казалось, ещё немного, и всё же Харн бросится. — Дальше будет проще…
Вскоре весь скарб, волокуши и люди двинули к нашей стоянке по чаше долины. Шли вереницей, друг за другом. Ветер дул в спину, подгонял маленько, что лишь радовало. Возглавляли шествие сани с запряжённым Диром. Сразу за ними шагали, не отлипая друг от друга, — Канк и Вияк. Они активно делали вид, что помогают, иногда подталкивают, хотя сами всё тарахтели без остановки. Дальше уж следовали люди с ручными тюками — они были медленнее остальных, потому и задавали темп волокушам.
— Увидал чего? — спросил я у Ранда, поудобнее перехватывая связку шкур. Примером показывал равенство Ивы, хоть и выбрал не самый тяжёлый груз.
Мы с ним шли в середине колонны, спереди шагали неандертальцы с тяжёлыми волокушами, позади Шинта с Шигом с тюками попроще, так мы отгородились от остальных и могли спокойно говорить.
— Нет, ничего, за что бы глаз уцепился. Стая как стая, побила их зима, — ответил Ранд, подкинув свёрток на шее, чтоб он лёг удобнее. — Копья простые, рогатины на зверя большого, дротики — да и всё это битое сильно, износилось, а они даже лезвия не новили. Попытаются укусить — мы их лихо упокоим.
— Кстати, ты был прав по поводу Харна. Он понял всё.
— А чего тут думать, он и сам уж уши навострил да глаза выпучил — кого в стаю забрать можно. О таком и думать нечего, стае всегда нужна свежая кровь и сильная плоть, особенно когда она ослабела.
По поводу того, что нет особого смысла скрывать наши намерения, Ранд сказал мне ещё загодя, за день. Нет такого вождя, что стал бы делиться едой по добру лишь. Запасов всегда мало, зимы суровые и непредсказуемые. Кормить спроста никто не стал бы, как и делиться своей добычей. Ему сразу было понятно, что Харн, соглашаясь прийти к нам, — преследует ту же цель, что и мы.
— Если бы не за людьми, он стал бы у подножья, мы бы спустились, там бы поговорили, мен устроили. Женщин своих тоже там же показал, — проговаривал Ранд, смотря исключительно вперёд. — Раненых чужих лечить — только мазь и травы тратить — Ита никогда не принимала хворых иных, у волков забота лишь о своей стае — до других им дела нет и не должно быть. Подниматься на наше плато ни к чему было бы, если не за людьми.
— Ну, теперь и он, и я — точно знаем, что нам нужно друг от друга. Остаётся только надеяться, что он окажется благоразумнее Ваки или Филина.
Ранд скривился, услышав странное слово, сочетание — разума, воли и блага. Благоразумие — это то, что редко встречалось в местных вождях до сей поры. Вака не ценил своих людей, Кай-Хак отдался во власть зелёному змею, а Горм был слаб, и ему не повезло. Каждый из них погубил себя и свою общину исключительно из-за отсутствия благоразумия.
— Только скажи, и я возьму са-хар. За ночь стая перейдёт к тебе, а этот Харн уйдёт с дымом, — вновь предложил он самый радикальный из вариантов. При всех он не говорил об этом, но наедине предложил мне вырезать верхушку и остальным дать выбор — присоединиться либо уйти.
«Выбор без выбора… И всё же даже этот вариант вполне жизнеспособен. Харн не обладает выдающимся авторитетом, люди измотаны. Ради него они бы не восстали, — рассуждал я про себя. — Но мне нельзя было уподобляться Ваке, кроить своё племя на базе подавления и захвата, насильной интеграции. Но и отказываться от насилия возможности нет и не будет». Уже то, что я всерьёз думал об этом как о варианте, — говорило многое. Я всё дальше уходил от прежнего себя.
— Не все из наших примут такое, — сказал я, не пресекая на корню. — У многих жива память о том, что было с Вакой, о жизни при таком укладе. Нет, сейчас мы не можем себе этого позволить.
— А может, дело в Белке? — спросил неожиданно Ранд. — Он желает…
— Союза, — подсказал я ему слово.
— Да, его. Помочь им, накормить и вылечить, да отпустить, — последнее слово он аж выплюнул. — А они углядят всё, запомнят да вернутся с атлатлями и луками. И будет новый Вака, только Харном зваться.
Тут он тоже был прав. Белк предлагал заключить союз с Серыми Волками. Поддерживать друг друга, собираться на большие охоты, поделиться дарами. Он искренне верил, что так, потихоньку, они сами перейдут к нам по своей воле. Говорил, раз я всё равно хочу у Древа всем дары раздать, так чего тянуть.
Только я уже сомневался в том, хочу ли бесконтрольно распространять технологии. В теории оно звучало красиво: дать всем равные условия, возможность нападать и равноценно защищаться. Только… пример Ваки объяснил мне куда больше, чем все мои думы.
Вспоминались слова Томаса Гоббса из «Левиафана»: «…пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех».
— Мы постараемся присоединить их без крови. Покажем им все наши блага, нашу жизнь. Только дурак не захочет жить так же, — сказал я в итоге.
— А если они не захотят остаться у нашего костра?
Я вздохнул и ответил:
— Тогда ты вновь наденешь белую шкуру и костяную маску. Мы не можем дать им уйти с тем, что у нас есть. Нельзя оставлять даже шанс того, что наше оружие будет поднято против нас. Мы защитим Великую Иву, даже если придётся пролить кровь.
— Вот теперь ты и впрямь похож на вождя, — улыбнулся Ранд.
Теперь я был просто обязан сделать так, чтобы они остались. Не было никогда варианта, что Серые Волки покинут наше плато. Даже когда я говорил с Харном, я уже знал, что они не смогут уйти. И теперь от его гордости будет зависеть — будет ли пролита кровь.
К подножью плато мы добрались к полудню. Последний отрезок пути дался Серым Волкам тяжелее всего — стоянка уже виднелась наверху, дым тянулся над шалашами, а впереди оставался ещё склон. Люди останавливались, поправляли тюки, смотрели вверх. Теперь даже самые разговорчивые берегли дыхание. К тому же приходилось маневрировать среди кольев, благо ледяные скаты уже обнесло панцирем снега.
Наши уже спускались навстречу. Кто подхватывал связки жердей, кто забирал поклажу у женщин, а к саням пришлось впрячься сразу нескольким. Дир тянул спереди, остальные толкали и придерживали с боков, чтобы груз не повело поперёк тропы. Хворых, кто сам идти не мог, поднимали отдельно, осторожно, с остановками.
Я тоже успел сходить вниз ещё раз. И когда наконец сбросил свою связку наверху, спина под шкурами была совершенно мокрой.
— Шалаши здесь ставь, Харн, — показал я на свободное место поодаль от наших шалашей, перед большим костром. — Места хватит, к костру близко. Только к скальной стене не лезьте. Ходить можно свободно.
Он оглядел площадку, затем перевёл взгляд на своих людей. Те уже складывали скарб, с облегчением распрямлялись, потирали плечи.
— Здесь и поставим. Всех видеть буду, — кивнул он. — Нечего, — махнул рукой в сторону стены. — Успеют ещё носами поводить.
Вокруг уже собралась едва ли не вся Ива. Подхватывали шкуры, помогали развязывать тугие, промёрзшие ремни, показывали, куда сложить жерди. Серые поначалу косились, следили за каждым своим тюком, но быстро поняли, что никто ничего не уносит. Вскоре уже сами звали на помощь.
Чуть поодаль я углядел Нака. Он подвёл пришлых оленей к Дане и теперь что-то торопливо рассказывал, поочерёдно показывая то на мужчину, то на женщину. Дана держала соплеменницу за обе руки, улыбалась, не давала той и слова вставить. Даже Ган, до этого глядевший на всё с настороженностью, заметно оттаял. Малец стоял рядом, крутил головой.
