Пальцы Марка тем временем нашли крошечную застёжку моего лифчика. Ловкое движение — щелчок — и последняя лёгкая преграда пала, освобождая грудь. Прохладный воздух квартиры обжёг кожу, но тут же был вытеснен двойным жаром их дыхания, их тел, их взглядов.

Я стояла между ними, обнажённая, беззащитная и впервые за долгое время — по-настоящему живая. Дрожь, пробежавшая по коже, была не от страха, а от сладкого предвкушения, от знакомой тяжести внизу живота, от подступающего безумия и вседозволенности.

— На этот раз, — прошептал Марк, отрываясь от моих губ, — без лифта. Без стен. И… — он обвёл взглядом просторную, по сравнению с той кабиной, гостиную, — без спешки. У нас впереди целая ночь. Теперь нас никто не будет торопить. И мы намерены использовать каждую секунду сегодняшней ночи.

Глава 7

Они не набрасываются на меня, не тащат, как трофей, в спальню, а приступают к исследованию. Методичному, неторопливому, будто сверяют каждую деталь новой карты с чертежами старой, хранящейся в памяти.

Марк, всё ещё стоя передо мной, опускает голову, и его губы смыкаются на моём соске. Горячий, влажный вакуум его рта, шершавый удар языка — и я взвываю, впиваясь пальцами в его коротко стриженные волосы. Не для того, чтобы оттащить, а чтобы удержаться в этом водовороте.

Передо мной опускается на колени Никита. Его ладони, шершавые и тёплые, обхватывают мои бёдра, большие пальцы впиваются в ягодицы. Он притягивает меня к своему лицу. Сначала я чувствую только его дыхание — неровное, горячее, влажное — на самой сокровенной, уже пульсирующей части меня.

Он не набрасывается. Он обнюхивает, как зверь.

Водит носом и губами по внутренней стороне бедра, под коленкой, и каждая точка под его прикосновением вспыхивает, рассылая мурашки по всему телу. А потом… Потом плоский, широкий, уверенный язык касается клитора. Проводит языком снизу вверх — и мои колени превращаются в желе.

Я рухнула бы, но Марк подхватывает меня, не отпуская груди изо рта, и я повисаю в этом лимбе — между жгучим влажным ртом одного и таким же обжигающим языком другого.

Я стою, раздавленная двойной атакой, и мир рассыпается, как карточный домик от дуновения. Остаются только маяки в кромешной тьме: обжигающий очаг на груди, дьявольски точные разящие удары в самом низу и мои собственные стоны, низкие, хриплые, вырывающиеся помимо воли.

— Во-о-от так, — отрывается на секунду Марк, его губы блестят моей влагой. — Во-о-от так ты и должна была стонать для нас все эти триста шестьдесят пять дней. Каждую ночь.

Никита в ответ что-то хрипло, неразборчиво отвечает, и его язык меняет тактику. Из разведчика превращается в диверсанта. Он находит ту самую точку, маленький, спрятанный узел нервов, и принимается за работу — быстрыми, вибрирующими касаниями, то кружа, то надавливая. Всё внутри меня сжимается в один тугой, раскалённый докрасна шар. Я завываю, выгибаясь неестественной дугой, теряя землю под ногами, и они держат меня — железные тиски, не дающие развалиться на части.

Они подводят меня к краю. Той же, что и в лифте, но теперь без гонки со временем. Они растягивают каждый миг, каждую вспышку удовольствия, выжимая из него максимум, доводя до исступления. Когда первая волна накрывает меня, это не извержение, а обвал. Я не кричу. Рыдаю, захлёбываясь, трясясь в конвульсиях, от переполняющего избытка, от того, что этот годовой ледник внутри наконец-то трескается и ползёт, от осознания этой сладкой, абсолютной власти, которую они имеют надо мной.

Пока я ещё дрожу, как в лихорадке, обвиснув на руке Марка, Никита поднимается с колен. Он вытирает губы тыльной стороной ладони, его лицо влажное, а глаза горят двумя угольками. Он обменивается с Марком взглядом. Диалог охотников, делящих добычу.

Затем сильные руки Марка разворачивают меня к себе спиной. Его ладони ложатся на мои плечи и давит на меня, чтобы я опустилась. Пол оказывается твёрдым и прохладным под коленями. Я оказываюсь лицом к лицу с Никитой. Вернее, не к лицу. Он уже расстегнул брюки, и передо мной предстаёт его возбуждение во всей откровенной, пугающей и завораживающей реальности. Тяжёлое, твёрдое, с напряжённой сетью синих вен.

— Год назад времени на церемонии не было, — низкий голос Марка звучит прямо у моего уха, его дыхание обжигает кожу. Его руки ложатся поверх моих, холодных и дрожащих, направляя их. — Навёрстывай упущенное. Покажи на деле, как скучала. До последней капли.

Я обхватываю губами Никиту, ощущаю солоноватый вкус его кожи, пульсацию языком, слышу его сдавленный стон где-то над моей головой. Глаза закатываются от наслаждения, но я заставляю себя смотреть на него. Видеть, как напрягается его шея, как дёргается кадык, как темнеют его глаза, полные того же животного голода, что и год назад.

И сзади — Марк. Его руки на моих бёдрах, властные и твёрдые. Он не торопится. Он уже стоит на коленях сзади меня. Входит в меня медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром, растягивая до предела, заставляя мой стон, выбивая из меня стон. Когда он заполняет меня полностью, останавливаясь, чтобы дать привыкнуть.

У меня в глазах темнеет от переизбытка. Два мужчины. Два совершенно разных, но одинаково властных вторжения. И я связующее звено.

— Вот так, Лизонька, — голос Марка, низкий и спокойный, резко контрастирует с тем, что он делает. — Принимаешь нас. Обоих. Как и, должно быть.

Он начинает двигаться. Глубоко, мерно, с такой неумолимой силой, что каждый толчок выбивает из меня воздух и заставляет сильнее сжать губы вокруг Никиты. И я… я не сопротивляюсь. Напротив. Каждое движение Марка внутри меня разжигает какой-то дикий, постыдный азарт. Я с новой жадностью провожу языком по всей длине Никиты, облизываю, засасываю, пытаюсь взять глубже, чтобы и он почувствовал эту трясину наслаждения, в которую я погружаюсь.

Это порочный круг. Марк толкает — я сжимаюсь от кайфа внутри и с дикой готовностью служу ртом Никите. Моё тело разрывается на части, и каждая часть плавится от удовольствия.

— Смотри на меня, — приказывает Никита, и его пальцы впиваются в мои волосы, не больно, но так, чтобы я не могла отвернуться. — Смотри, как ты нас доводишь. Дрянная, развратная девчонка.

«Дрянная». «Развратная». Год назад я бы расплакалась от унижения. Сейчас же они лишь подливают масла в огонь, который жжёт меня изнутри. Я держу его взгляд, мой рот полон им, и я вижу в его глазах не презрение, а восхищение.

— Ох, какая же ты горячая, Лизонька, — хрипло шепчет Марк, его ладонь скользит по моей спине. — Дрожишь вся. Но ты же кончишь для нас, с членом в ротике и с членом внутри. Да, малышка?

Я не могу ответить. Я могу только мычать, задыхаясь, когда они оба начинают двигаться в одном ритме. Их движения не синхронны, и в этом своя, извращённая прелесть. Я никогда не знаю, что будет следующим — толчок сзади или глубокое погружение вперёд. Это сводит с ума. Мозг отключается. Остаются только чувства. Море чувств, в котором я тону с восторгом и облегчением.

Я больше не Лиза, которая парится над отчётами и боится босса. Я — их. Их новогодний подарок. Их общая, грешная собственность.

И самое ужасное — самое прекрасное — что мне это нравится. Нравится до слёз, до дрожи в коленях, до того предчувствия разряда, что копится в самой глубине, угрожая разорвать меня на части.

— Блядь, — хрипит Никита, его пальцы судорожно сжимаются в моих волосах. — Она… она специально.

Он имеет в виду мой язык, который сейчас выписывает сложные узоры, какие я только могу придумать. Он прав. Это специально. Я хочу, чтобы он потерял контроль. Хочу, чтобы Марк увидел это. Хочу быть для них лучшей, самой безбашенной, самой отчаянной.

— Дай ей, — раздаётся голос Марка, и в нём слышится та же напряжённая хрипотца. — Кончай ей в рот. Пусть проглотит. Она этого хочет.

И я, встретив взгляд Никиты киваю. Да. Хочу. Хочу всё. Весь их грех, всю их силу, всю эту ночь. Я открываю рот для него шире, и это становится последней каплей.