После завтрака Генриетта хотела пройти по берегу дальше. Раймунд признался, что предпочел бы час посидеть с книгой в саду. Она сначала ощутила знакомое маленькое разочарование: вот они приехали вместе, а уже расходятся. Потом посмотрела на раскрытую страницу, где он держал палец, чтобы не потерять место.

— Я схожу до лодочного навеса и обратно, — сказала она. — А потом найду тебя.

— Найдешь. Только возьми мой шарф, у воды сильнее ветер.

Она взяла шарф и обмотала вокруг шеи. Генриетта шла и немного жалела, что он не рядом, затем увидела в воде отражение кривой сосны, остановилась, спустилась ближе и забыла сожалеть. Возвращаясь, она задержалась у лотка с рисунками и выбрала озерный берег в теплых желтых тонах. Лист свернули в бумагу, чтобы она могла без труда унести его. У соседнего лотка Генриетта купила два яблока. Одно оказалось сладким, совсем не таким, как она любила. Второе она отдала Раймунду, предупредив.

— Проверять не стала. Вдруг у тебя счастливее.

Он откусил и покачал головой.

— Тоже сладкое.

— Придется терпеть.

Он подвинулся на скамье. Генриетта села рядом и вытянула ноги. Час отдельной прогулки закончился просто тем, что она нашла мужа в саду и ей захотелось остаться возле него.

Позднее они наняли лодку на короткую прогулку вдоль ближнего берега. Лодочник сразу предупредил, где будет поворачивать, и Генриетта с удовольствием отказалась от идеи непременно добраться дальше всех. С воды постоялый двор казался частью деревьев: светлая стена, темная крыша, желтые пятна листвы. Раймунд сидел напротив нее. Ветер трепал его волосы, он щурился, и она подумала, что совсем не умеет запоминать счастье заранее. Можно лишь смотреть, пока оно происходит.

— Что? — спросил он.

— Мне нравится твое лицо.

— На воде?

— Везде. Но сейчас особенно.

Он опустил глаза, улыбнулся и протянул руку через узкое пространство между скамьями. Генриетта взялась за нее. Лодочник продолжал грести, вода расходилась за веслами.

В последнюю ночь они долго не закрывали окно. В комнате было свежо, зато слышалось озеро. Генриетта сидела на кровати, снимая гребень, а Раймунд пытался сложить дорожный плащ так, чтобы утром не искать его под столом. Она следила за ним и наконец сказала:

— Я рада, что приехала сюда именно с тобой.

Он повернулся.

— Я тоже рад, что ты выбрала меня в попутчики.

— Я серьезно. Не про билеты. Иногда я так злилась дома, что мне самой казалось, будто я хочу только вернуть все как раньше. А сейчас думаю: я хочу домой. Но чтобы там был ты. Со своей книгой и с тем, что тебе иногда надо молчать, когда я еще не договорила.

Раймунд положил плащ на спинку стула и подошел.

— Я могу послушать, пока ты договариваешь.

— Сейчас уже договорила.

Он сел рядом. Генриетта коснулась его воротника, разгладила складку, которую сама же и сделала.

— Я не хочу прежнюю комнату, — сказал он. — Мне нравилось там жить. Но возвращаться я хочу к тебе.

Она обняла его. Генриетта прижалась к нему щекой. Слова были простые, а отвечать почему-то не получалось.

Он поцеловал ее, а она отложила гребень и придвинулась ближе. Когда стало холодно, Раймунд закрыл окно. Она дождалась его под одеялом и потянула к себе за руку. За стеной кто-то прошел по коридору; потом все стихло, кроме воды, которую теперь было едва слышно.

Пятого октября они уезжали после завтрака. Генриетта еще раз спустилась к берегу, пока Раймунд забирал сумки. Не для того, чтобы успеть последнее удовольствие, а просто попрощаться с местом. У воды лежал тот же большой камень. Она тронула его ладонью и вернулась к калитке.

В дилижансе Раймунд устроился чуть удобнее, чем по дороге сюда. Генриетта достала обратные билеты. Два обычных клочка бумаги, которыми они наконец воспользовались в назначенный день.

— У окна теперь ты, — сказала она.

Он не стал отказываться. Она села рядом, положила руку ему на колено и смотрела, как большой светлый берег медленно скрывается за деревьями. Через три часа будет Борнфельд, потом знакомая улица, потом их дверь. Генриетта уже знала, где лежит ключ, и не стала проверять.

Раймунд проснулся от звука, который за последние месяцы научился различать безошибочно: Генриетта спорила с задачей.

Не вслух с учеником, не с ним через закрытую дверь. С листом бумаги. Сначала короткое недовольное восклицание, затем скрип стула, потом тишина. Сейчас она, вероятно, стояла у своего стола в большой комнате и смотрела на написанное сверху вниз, как будто высота могла помочь.

Он открыл глаза. За окном малой комнаты белело зимнее небо. Двенадцатое декабря, день после ночной смены. Он проспал положенные часы, и вставать можно было без прежнего торга с собой: еще немного или уже достаточно.

На спинке стула лежала теплая домашняя куртка. Раймунд надел ее, подошел к двери и услышал из соседней комнаты:

— Да не может человек купить три четверти такого мешка.

— Почему? — спросил он, открывая дверь.

Генриетта обернулась. Волосы держал широкий гребень, на рукаве прилипла полоска бумаги.

— Потому что в начале задачи я велела ему принести свой мешок. Он же не отрежет от него четверть у торговца. Я все испортила одним лишним условием.

— Можно принести большой мешок и наполнить не до конца.

Она посмотрела на лист.

— Можно, — признала она после паузы. — Тогда придется переписать только одну фразу. Как досадно. Я уже собралась отвергнуть всю задачу.

Раймунд снял бумажную полоску с ее рукава и положил на стол.

Стол стоял у окна. На нем хватало места для раскрытой тетради, линейки, стопки чистых листов и ее локтей. Над столом висела деревянная рамка, которую они так и не повесили в тот вечер после выпускного чая. Теперь в ней был простой рисунок озерного берега, купленный во время поездки у прибрежного лотка. Раймунд не считал его особенно точным: холмы у художника стояли слишком близко к воде. Генриетта говорила, что любит его за цвет.

— Ты уже выспался? — спросила она.

— Да. Который час?

— Почти три. Я оставила тебе еду внизу. Только крышку потом снимешь сам, она прохладу держала, а тебе наверняка захочется теплого.

Он кивнул и наклонился поцеловать ее. Генриетта подняла лицо, но одной рукой все еще придерживала лист, чтобы не улетел от сквозняка из двери.

— Ты работаешь до четырех?

— Постараюсь закончить. Потом придут Беатриса и Сильвестр. Ужин в шесть, мы с тобой говорили.

— Помню. Я пока займусь низом.

— Раймунд.

Он остановился.

— Только не начинай двигать кресло. Мне нравится, где оно стоит.

— Я хотел развести огонь.

— Прекрасно. Кресло пусть согревается на месте.

Он вышел, оставив ее с задачей. Внизу было прохладно, но дом не казался пустым. На кухне лежало письмо Леокадии, раскрытое и придавленное сахарницей. Раймунд не стал читать без Генриетты. Разогрел себе еду, поел, потом занялся огнем в гостиной.

Снег на его сапогах растаял еще утром. У входа оставались темные следы, и он запустил щетку по свободной полосе, предварительно убрав коврик. Щетка прошла от двери до поставленного ограничения, собрала мелкий сор и остановилась. Под креслом она, разумеется, не побывала. Раймунд достал оттуда оброненную деревянную пуговицу, поднял ее к свету и положил на полку: вечером спросит, чья.

Генриетта спустилась раньше четырех. В руках у нее была тетрадь, которую она зачем-то принесла на кухню, затем заметила это, вернулась до первой ступеньки и передумала.

— Положу пока здесь, — сказала она. — Только не под хлеб.

— Я постараюсь различать.

Она достала письмо из-под сахарницы.

— Леокадия написала про окно.

— У нее новое окно?

— У нее старое окно, которое открывается в сад. Она полтора месяца считала, что оно не открывается вообще, потому что ящик стоял перед створкой. Теперь переставила ящик. Очень довольна местной архитектурой.