— Убрать это наверх?

— В большую комнату. Там еще не все разобрано.

— Сейчас.

Он унес стопку, а Генриетта разгладила лист. С одного края осталась влажная складка: полотенце не досохло у шва. Буквы не расплылись. Она перевернула лист, положила сверху книгу. Когда Раймунд вернулся, ей уже не хотелось показывать ему этот маленький след. Слишком легко он выглядел бы жалобой на хороший сон.

Вечером они ели на кухне. Он рассказывал о предстоящем наблюдении, она чистила кислое яблоко и слушала, как меняется его голос при словах о точном прохождении светила. На яблочной кожуре держалась длинная зеленая лента. Генриетта подняла ее, чтобы не порвать.

— Приходи девятого, — сказал Раймунд. — К половине восьмого. Я сначала закончу запись, потом у меня будет небольшой перерыв.

Она посмотрела на него поверх яблока.

— Я не помешаю?

— Если согласишься немного подождать. Это смена, Генриетта. Я не смогу уйти с тобой на весь вечер. Но покажу площадку. И буду рад, если ты придешь.

Последняя фраза прозвучала без торопливости. Она положила нож.

— Тогда приду.

Раймунд отломил половинку очищенного яблока. Она успела поймать его руку и откусила первой.

— А это я чистила себе.

— Значит, мне придется просить.

— Попробуй.

Он попросил. Вполне убедительно. Кожура все-таки порвалась и упала на стол, но Генриетта не стала ее поднимать, пока он не отпустил ее руку.

В половине восьмого Раймунд смотрел на медленно приближавшуюся к нити звезду и думал о том, что у ворот, вероятно, уже стоит его жена.

Это была совершенно бесполезная мысль. Ворота были открыты, дорогу Генриетта знала, а дежурный внизу получил просьбу проводить ее в малый зал. Звезда между тем не собиралась ждать, пока он закончит беспокоиться о женщине, вполне способной подняться по знакомой лестнице.

Раймунд выдохнул, поправил положение головы у окуляра и произнес отметку. Помощник у часов повторил ее, записал. Еще одна нить, еще одна отметка. В привычном порядке было успокоение: действие требовало именно того, что он умел, не больше и не меньше. Закончив серию, Раймунд отодвинулся от трубы и сравнил числа.

— Здесь повторить? — спросил помощник, указывая на запись.

— Нет, здесь ты пропустил черту. Посмотри предыдущую строку. Вот. Перепиши рядом, эту не стирай.

За дверью раздался негромкий смех. Раймунд узнал его сразу, еще прежде, чем услышал слова. Генриетта что-то говорила дежурному о лестнице. Наверняка о лестнице: в первый раз она сочла нижний поворот последним и с удивлением обнаружила еще два.

Он хотел выйти немедленно. Вместо этого проверил, закреплен ли круг, закрыл журнал и только тогда подошел к двери.

Генриетта стояла в малом зале у стены с картой. Темное платье, широкий гребень, несколько выбившихся прядей возле шеи. В руках она держала легкую накидку, которую, судя по виду, собиралась надеть лишь тогда, когда станет совсем холодно. Его жена смотрела на карту с неподдельным подозрением.

— Я все время забываю, почему на бумаге они ближе друг к другу, — сказала она вместо приветствия. — В небе приходится голову поворачивать.

— Потому что бумага меньше неба.

— Как хорошо, что ты здесь работаешь. Без тебя я бы не догадалась.

Он взял ее за свободную руку и поцеловал. Не в щеку, как собирался, а в губы; дежурный уже ушел, за спиной скрипнула дверь рабочего зала, и Раймунд на мгновение перестал ощущать себя человеком, которого ждут у прибора.

Генриетта улыбнулась, когда он отступил.

— Ты обещал небольшой перерыв. Если он весь такой, мне подходит.

— До перерыва еще около четверти часа. Первая серия затянулась.

— Я подожду.

— Можешь пройти со мной. Только в момент записи лучше не спрашивать.

— А если вопрос очень умный?

— Тогда особенно. Мне понадобится время на ответ.

Она убрала накидку на скамью и пошла за ним.

В рабочем зале лампу прикрывал жестяной щиток. Свет падал на страницу, оставляя трубу и край открытого проема в мягкой темноте. Генриетта остановилась возле двери, давая глазам привыкнуть. Раймунд подвинул для нее стул, но она не села: рассматривала прибор, тяжелое кольцо с делениями, его руку на винте.

— Можно посмотреть, пока вы не начали?

Он проверил положение трубы.

— Можно. Подойди с этой стороны. Только не опирайся на нее.

Генриетта наклонилась к окуляру. Сначала промахнулась, потом удивленно замерла.

— Очень маленькая.

— Она далеко.

— Это я тоже могла бы узнать без мужа в обсерватории.

Он усмехнулся.

— Звезда все равно остается точкой. Труба помогает нам увидеть то, чего без нее не различишь, и точно определить положение. Она не обязана делать каждую звезду большой.

— А эти полоски?

— Нити. Когда светлая точка проходит через них, мы отмечаем время. Потом сравниваем несколько отметок.

— Почему несколько? Одной мало?

— По одной отметке слишком легко ошибиться.

Генриетта отстранилась и уступила место. Она не стала изображать восторг перед невзрачной точкой. Это нравилось ему еще с того первого вечера, восемь месяцев назад. Тогда она спросила, почему на рисунке небесный круг подписан одним образом, а на приборе значения расположены иначе. Она показывала то на круг, то на рисунок и требовала объяснить, с какой стороны следует смотреть.

Сейчас она села на стул и устроила руки на коленях. Раймунд видел ее краем глаза. Ему хотелось продолжить объяснение, показать другую часть шкалы, а еще больше хотелось просто сесть рядом, коснуться ткани у ее запястья, спросить, что было сегодня на занятии.

Но нужный участок неба уже подходил.

Он вернулся к окуляру.

Работа снова собралась в последовательность коротких точных действий. Светлая точка, нить, удар часов, названное число. Раймунд знал свой голос в такие минуты: ровный, без лишнего воздуха. Даже собственного тела он почти не замечал, пока не приходилось менять положение. На третьей отметке за окном скрипнул флюгер. Генриетта повернула голову; он увидел движение, но не отвлекся. Закончил. Повторил последние числа. Встал.

— Теперь? — спросила она.

Он посмотрел на часы. Восемь без десяти. Должно было получиться раньше.

— Теперь.

Сильвестр вошел как раз в эту минуту, с листом, перегнутым вдоль. Приветствовал Генриетту и положил лист на край стола.

— Здесь расхождение с предыдущей ночью. Небольшое. До следующей серии посмотри, пожалуйста.

— Сейчас? — спросил Раймунд.

— Если после, мне придется ждать ответа до утра.

Генриетта уже встала. Она взяла свою накидку со скамьи за дверью и вернулась, держа ее на сгибе локтя.

— Я пока посмотрю карту еще раз.

— Это на несколько минут, — сказал он.

Сильвестр проводил ее взглядом, потом повернул лист к Раймунду. Никакой хитрой сложности там не оказалось: разные способы округления, которые следовало привести к одному, прежде чем переносить значения в общую таблицу. Раймунд быстро проверил сумму, отметил нужную строку. Потом обнаружил, что сам торопливо поставил знак не туда, и переписал пояснение полностью.

Когда он вышел в малый зал, Генриетта сидела на скамье. Карта осталась без внимания. Накидка была у нее на плечах.

— Прости, — сказал он. — Уже все.

— Что было не так?

— Округление. Объяснять?

— Нет. Иначе я начну спорить, и мы останемся здесь до завтра.

Она улыбнулась, но не встала сразу. Раймунд протянул руку. Генриетта вложила в нее свою, и он почувствовал, как сильно ждал этого простого согласия.

На наружной площадке пахло остывающим камнем. Над Борнфельдом еще держалась светлая полоса, ниже горели окна. Отсюда невозможно было увидеть их дом: Круглая улица терялась за крышами, и только высокая печная труба у рынка помогала угадать направление. Раймунд показал ее.

— Значит, наш дом там? — спросила Генриетта.